Есть ли смысл спрашивать, кто такой Кирилл Александрович?
Пролог
Коморка в подвале привокзального склада в Сумеречном Переулке за две монеты в сутки — ниже упасть, пожалуй, и невозможно. Утром, с первыми лучами, стою на грузовом перроне, среди толпы таких же оборванцев, в надежде на вагон или даже парочку. На перроне все просто: работаешь быстро — в следующий раз дадут еще. Самые удачливые берут три, а то и четыре вагона, раскидывают споро по тележкам, словно вместо рук у них стальные жердины да пара смазанных маслом шарниров.
Удачливые, ага. Вон того парня видите? Тощий такой, сгорбленный, руки трясутся, а на лице один большой синяк — это Лепеха. Раньше его звали Кремень. Было за что. Местная звезда: высокий, накачанный. Как-то разгрузил пять вагонов за смену — на такой рекорд спустился посмотреть сам Начальник Вокзала. С ним прибежал проныра-фотограф, пыхнул круглой лампой, подымил чем-то из квадратной коробки на трех длинных ножках, и вот улыбающийся Начальник в обнимку со смущенным, но довольным Кремнем висит на стене местной алкашки. Не фото в рамке, нет, много чести, вырезка из газетенки. Желтая такая, плохонькая бумага, и мелко внизу, не разглядишь совсем, что-то там про: «Не отбросы, но опора общества. Работаем на благо почтенных горожан!» Сейчас Лепехины рекорды — подобрать пару тачек за уставшими товарищами. На миску пустой похлебки в алкашке хватает, но на ночлег точно нет.
Грузовой перрон для сильных, для рабочей элиты Сумеречного переулка. Я хожу, конечно, надеюсь на что-то, но все больше по привычке. Руки уже не те, что раньше, спина ноет ночами, вот-вот с утра не встану. Сегодня не повезло. Бригадиры спрятали учетные списки и уже раскидывали счастливчиков по номерам, а я поспешил к рынку — или там перепадет что, или в стойла, ну или в очистные, если совсем прижмет. Поморщился, вздохнул, да что уж там. В углу коморки в подвале, под ножкой тяжелой бочки-накопителя, за так старательно зашлифованным камнем, что швов и не найдешь, если не присматриваться — четыре монеты. Недостаточно много для брезгливости.
Затхлый, вонючий воздух, клубы темного, почти черного дыма и кружка дешевого пойла в руках. За столиками в зале: работяги, пара несвежих девиц и два мутных типа по углам. Кто стучит ложкой, кто поглядывает с завистью, но почти все молчат. Жизнь в Переулке выматывает. После целого дня изнурительной работы болтать особо не хочется. Вот только алкоголь все равно возьмет свое. Еще полчаса, час, и девицы подсядут поближе к тем, кто ел что-то получше похлебки, а два типа в углу подберут себе жертву.
Я поскреб ложкой по дну тарелки, тщательно, не оставляя ни кусочков, ни жижи. Глотнул из кружки — еще половина, надо торопиться. Самогон владеет всеми вокруг, и мной тоже. Мысли, странные, ненужные, но назойливые, захватывают в такие минуты. Безумный бог! Каждому третьему в этой дыре нечего есть, другие не могут заплатить за ночлег, а значит, завтра за стены вывезут очередное тело, а может, и не одно. Вот только у каждого в руках кружка или стакан, или колпачок, а в прорехах меж желтых зубов — цигарка с травой. Дешевой — не табак, почти отрава, и легкие с утра пытаются вывалиться сквозь удушающий кашель.
Четверть кружки. Пора заканчивать. Один из мутных, что сидел в углу, теперь рядом с крепким на вид бородачом, который выпил явно больше, чем следовало:
— Я вот этими руками два вагона дернул, веришь? — с трудом проталкивает слова сквозь заплетающийся язык, и сосед кивает каждому слову, участливо, почти с подобострастием, а в глазах — сталь, трезвый ум и холодный расчет.
Чьи-то монеты сегодня сменят хозяина быстрее, чем тот того желает. Повезет, если жив останется. Или не повезет, тут как посмотреть. Никто не отвадит, не предупредит — всем наплевать. Сам виноват, как говорится. И жандармы не примчатся с мигалками. Просто еще один вид заработка в Сумеречном Переулке, не хуже тех же очистных, а для кого-то и лучше.
В особо неудачные дни, когда с деньгами становилось туго, я ловил себя на мысли: «Может, попробовать? Что мешает»?
Жестяное, в царапинах и желтых пятнах дно больше не скрывалось за мутной жидкостью. Пора домой.
Монета приятно оттягивала карман. На всякий случай провёл пальцем по грубым, неровным линиям, по профилю Всеблагого, по номиналу. Две монеты весили бы гораздо приятнее, но сегодня не везёт, и кому хочешь, тому и жалуйся: хоть монетку со Всеблагим на полочку ставь и молись, хоть к Безумному Богу взывай — всё одно. Монета за день —верный путь в никуда.
Уперев плечо в чёрный бок накопителя, толкаю ближе к стене. Железная пятка медленно двигается, под ней булыжник, под ним четыре монеты. Положу пятую, и если завтра найду нормальный приработок, а потом сразу домой, а не в алкашку, то, пожалуй, ещё не всё так плохо, ещё поживу. Обкусанными, но длинными ногтями подцепляю край камня. Вынимаю. Вот он, мешочек из потёртой, гнилой кожи. Достаю на удивление лёгкий кисет. Развязываю, почти рву, тесёмку. Вытряхиваю на ладонь — пусто! Откидываю куда-то в сторону, не глядя. Шарю рукой по тайнику, почти уткнувшись носом в землю, пытаюсь рыть, да куда там — плотный, лежалый грунт, гладкий и твёрдый, что тот булыжник.
— Всеблагой, помоги!
Кидаюсь к мешочку, трясу с силой, в надежде, что просто демоны попутали, просто устал, вот и кажется всякое. Пусто. В ладони — монета, одна-единственная. Врезалась в кожу отпечатком профиля. Страх когтистыми лапами сжимает бока, подбирается к сердцу, и оно стучит в ответ быстро, ещё быстрее, колотится в панике, словно пытается выскочить из неудачливого тела к кому-то, кто не лишился только что последнего шанса в жизни.
«Может, попробовать?»
Чуть успокоившись, я понял, что меня не просто обокрали. Обычный домушник не смог бы так легко найти схрон, значит, вор действовал не на удачу, он точно знал, что искать. Как такое может быть? Кто-то заглядывает в каморку, пока меня нет? Или сам хозяин?
Надо успокоиться. Собраться с мыслями. У меня пять или шесть часов, потом придётся что-то решать, что-то делать. Безумный Бог, за что мне это?
Я огляделся. Знакомая до отвращения комнатушка: пухлый мешок с соломой и курточка вместо подушки, узкий стол, опирающийся на косой брус. Сверху полка. На полке одна маленькая статуэтка, больше ничего. Всё моё убранство — лишь маленькая статуэтка с растрескавшейся глазурью. Ириска — игривая фея. Память о маме. Левее, в углу, стоит чёрная бочка на коротких ножках, за ней вертикальная лестница. Она ведёт к деревянному, обитому жестью люку. Если подняться по лестнице, откинуть люк и выбраться, то окажешься в узком закутке между складом и домом, где живёт хозяин с семьёй. Вот и всё, больше ничего, кроме стен — голых, обшарпанных, с раскрошившимися швами и криво уложенными кирпичами. За ними земля и вода, наверное, раз постоянно что-то капает и сочится сквозь швы.
Я откинул голову на прохладную, влажную поверхность. Прикрыл глаза. Потом, в порыве внезапного гнева, с силой ударил по круглому, железному боку. Звенящий гул пустого бака заполнил комнату.
«Значит, и воды у меня тоже нет», — подумал я.
Ночь пролетела неожиданно быстро. Я не уснул, не смог. Мысли, с каждым часом всё более мрачные, не отпускали, кружили в рваном танце. Кто вор? Как узнал про тайник? Что делать утром, когда придёт хозяин? Один за другим, в разной последовательности, но с каждой минутой всё громче и громче звучали три вопроса. Поначалу они вторили грусти и отчаянию, затем вырвались вперёд и в конце концов заглушили, вышибли все остальные мысли из уставшей головы.
«Что мешает?»
Металл скрипнул о металл, мелкая грязная взвесь посыпалась сверху, и в открывшийся люк просунулась лысая голова:
— Эй, есть кто? Оплату гони!
«Хозяин пришёл за деньгами», — подумал я. — «Что делать? Может, притвориться, будто меня нет?»
— Эй, оглох? Чего молчишь? Я же вижу твои грязные лапы! Уснул, что ли?
От неожиданности подтянул ноги к себе. Ох, и зря:
— Ага, живой, значит, вот я сейчас тебе…
Лысая башка исчезла из проёма, а за ней появились сапоги. Хозяин спускался в каморку.
«Это он, точно он — больше некому. Украл монеты, пока я работал, а сейчас последнюю заберёт и выкинет меня на улицу».
Хозяин кряхтел, осторожно спускаясь. Уже показался край его холщовой рубашки.
«Что делать? Безумный Бог меня забери, что же делать? Метнуться вперёд? Рвануть за обе ноги — глядишь, приложится лбом о лестницу, или, если повезёт, затылком о железный чан? Пока очухается, я сбегу. Так хоть монету сохраню».
Лестница скрипела под сапогами. Старик, пусть и крепкий ещё, а всё равно ползал сюда нечасто, потому отвык и осторожничал.
«Или не убегать и завершить дело, если лбом не приложится? Да хоть об стену головой, а?»
Я посмотрел на полку, на статуэтку на ней. Ириска — игривая фея, улыбалась фарфоровыми губами. Нарисованные на блестящей эмали глаза щурились, продолжая улыбку. Они будто спрашивали: «Ну и что ты сделаешь? На что решишься?»
«Храни её, Кирюша. Помни меня, сынок, и храни», — мамины слова прозвучали в голове отзвуками далёких, счастливых дней. И я хранил. Берёг всё это время, и даже когда было невмоготу, не продавал.
— Вот ты где, негодяй. Что с моими деньгами, Хмурый?
«На что решишься?»
— Кирилл Александрович, — сказал я громко.
— Что? — опешил старик.
— Меня зовут Кирилл Александрович!
— А, ну, хорошо, не знал. Все же тебя Хмурым зовут, — непонятно зачем стал оправдываться хозяин комнатухи, потом всё же взял себя в руки и продолжил: — Так, что с деньгами, а?
Я медлил — ещё не поздно передумать, как вдруг решился, подошёл ближе, поднял руку и…
— Вот, — сказал я, протягивая медный кругляш.
— Что это? — переспросил старик с раздражением.
— Деньги, — ответил я.
— Тут только одна монета, где ещё?
— Возьми, — сказал я глухим уставшим голосом, снимая с полки Ириску, — В прошлом году мне предлагали за неё десять монет. Тебе отдам за одну.
Хозяин с недоверием и как будто брезгливо покрутил статуэтку в руках, протёр рукавом, заглянул под основание, хмыкнул и спрятал в карман брюк.
— Добро, Хмурый, но вот что: с завтрашнего дня каморка стоит три монеты.
В голове будто взорвалось: «Какого хрена, старик?»
— Времена нынче такие, — сказал он и почти развернулся, но вдруг продолжил: — А ты, я смотрю, не торопишься никуда? Чем платить завтра думаешь?
Я хотел ответить, уже жалея о своем выборе и передумав, но в открытый люк, мимо лестницы, рухнуло тяжелое тело. Если бы я так упал, то сломал бы пару костей точно. Неожиданный гость лишь поморщился, вставая, отряхнулся и с улыбкой, в обрамлении густой бороды, пробасил:
— Ну ты чего здесь, Хмурый? Заблудился?
Передо мной стоял крепкий бородач, который вчера должен был лишиться, если не жизни, то денег.
Глава 1
Я смотрел на бородача в полном недоумении и, пока соображал, в чём же тут дело, примечал странные, но интересные особенности. Квадратная, словно одинаковая и в ширину, и в высоту фигура, закатанные рукава крепкой кожаной куртки, штаны, хоть и в пятнах, но целые, без единой заплаты, и высокие сапоги с железными набойками на носках — одежда у бородача, что называется, мечта любого грузчика.
— Хмурый, етить твою налево! Там два вагона стынут, понимаешь? — пробасил незнакомец, а я всё никак не мог справиться с оцепенением.
Бородатый пошёл было ко мне, оттолкнул старика, потом оглянулся, словно только заметил, что в каморке мы не одни:
— А ты кто такой? — прорычал он в лицо опешившему хозяину комнаты. — Ты что с Хмурым такое сделал?
— Ряха! — прошептал старик и отступил на шаг, сжимаясь так, что стал почти в половину ниже ростом.
Он хватал ртом воздух, пытался ещё что-то сказать, но никак не мог, лишь крепко прижимал к груди статуэтку — мою Искру! Я наконец взял себя в руки.
— Ряха, погоди, всё хорошо, это хозяин, — сказал я, сам удивляясь спокойствию в голосе.
— Чей хозяин? — не понял бородач.
— Комнаты. Этой комнаты, — уточнил я на всякий случай. — Я зашёл забрать статуэтку. Свою статуэтку.
Я сказал «свою» очень чётко и громко, смотря съёжившемуся старику прямо в глаза:
— Ведь ты же хотел мне её отдать, помнишь? За одну монету, ту, что у тебя в кармане.
Старик дрожал, беспомощно кивал и молчал. Я не стал ждать, когда он придёт в себя, выхватил из рук игривую фею и, торопясь к лестнице, сказал бородачу:
— Это мамина, понимаешь? Не мог её тут оставить.
— Аа, — пробурчал тот, хмурясь, затем осклабился кривой ухмылкой без пары зубов и добавил: — Если так, то оно, конечно. Мама — дело угодное Всеблагому. По такому и вагоны могут подождать.
— То-то и оно, — сказал я и, не оглядываясь, полез вверх по лестнице.
От привокзального склада до перрона всего-то пятьсот шагов, а шли не меньше десяти минут. Ряха постоянно останавливался: то кривясь, будто от зубной боли, то улыбаясь и приговаривая одно и то же на все лады:
— Я же думал, ты в беду попал! Обрадовался даже, — почти кричал он.
Я молчал, лишь ухмылялся, боясь, как бы бородач не заметил дрожащие губы. Умолял сам себя ничем не показать замешательства. Молчал, чтобы не ляпнуть ненароком ерунды, не выдать себя с головой, и тогда Ряха точно поймёт, что я, Безумный Бог забери, ни черта не понимаю, что происходит! Думаете, я слишком легко выкрутился там, в подвале? Как-то так лихо и самоуверенно, будто не взаправду? Вот уж действительно, всё, что случилось после неожиданного падения квадратного гнома в сапогах, больше похоже на сон, чем на реальность. Но нельзя упустить последний шанс в жизни два раза за сутки! Вот я и не упустил.
— Ты понимаешь, етить твою налево, — не унимался Ряха, — я всё думаю про тот вечер. Как ты тогда… Ты ведь спас меня, понимаешь? Меня спас! А я чего? Вагончики всякие. Вот думаю, шанс выпал, должок вернуть. Хотел уже было старикана пристукнуть, а ты, вишь, че, в порядке и без меня оказался!
— Ну, ну, Ряха, — сказал я. Надеюсь, мой голос прозвучал не очень жалко. — Будет тебе. Успеешь ещё спасти.
— А, то! Конечно, успею. Я вот думаю, может, подставить тебя специально, а? И спасти, и квиты мы, может, тогда успокоюсь. Что скажешь? — пробасил бородач, хитро поглядывая в мою сторону, потом рассмеялся. — Да я шучу, не волнуйся! Мы же, это, друзья, вот!
— Ага, — выдавил я с трудом.
Странно, но из кучи вопросов сильнее всех беспокоил один:
— Слушай, Ряха, а как ты меня нашёл?
Бородач споткнулся от неожиданности, замер, повернулся ко мне и как-то так неуверенно пробормотал:
— Ну как нашёл… А не знаю как. Нашёл и всё.
Мешок за мешком, начиная с самого верхнего ряда от потолка, в толстом слое копоти, до последнего, что лежит на грубо оструганных досках. Когда поднимаешь увесистую тряпку, наполненную зерном, с такого пола — обязательно занозишься. Хотя, по сравнению с ноющей спиной и дрожащими от напряжения руками, занозы не то чтобы очень большая проблема.
Разгрузить вагон, за ним ещё один, и чтобы остались силы на третий — непростая задача. Даже для двоих. Лепёха набивался помочь, заламывал руки в своей жалкой манере попрошайки, но я отказал. Не из-за денег: одну или две монеты за отдых для перегруженных мышц вроде как и не жалко, но Лепёха, он же в бытность Кремнем, таким напыщенным был, зазнаистым, плевал через губу и меня пару раз посылал. Я всегда хотел отомстить.
Когда до правой стенки вагона оставалось две или три стопки, Ряха толкнул меня в бок и прошептал:
— Внимательно сейчас, не раздави посылку.
Я оттащил ношу к тележке, закинул через борт, вернулся в вагон и, перехватив по пути бородача, зашептал в ответ:
— Что за посылка?
— Это же я свалился с лестницы сегодня, а не ты. С башкой нелады, Хмурый?
Я больше не мог притворяться, что всё понимаю, будто ничего этакого не случилось. Дело запахло жареным.
— Ещё раз, что за посылка, Ряха?
— Ну ты и остолоп, Хмурый, — хмыкнул он, — Мешочек, етить твою налево, обычный такой, только в нём, кроме зерна, скляночки, стеклянные скляночки, понимаешь?
Бородач схватил меня за ворот, подтянул ближе и яростно зашипел куда-то в нос. Я почувствовал гнилостный запах зубов, чего-то несвежего, уже почти переварившегося, и слюни. Безумный Бог, его мерзкие слюни на моём лице!
— Эти скляночки, они для Начальника Вокзала, но мы возьмём их, понимаешь? Потом продадим — я знаю человечка, и заживём. Там столько, Хмурый, ты не представляешь, сколько там. Получишь десятину от куска, и мы в расчёте, — Ряха, не моргая, смотрел на меня безумным взглядом, — В расчёте, понял?
Я кивнул, и он отпустил мой ворот.
Мы таскали мешки от стенки к раздвижным воротам, от них до тележки, обратно почти бегом и опять по новой. Последний мешок второй стопки оказался очень лёгким. Гораздо легче остальных. Я аккуратно приподнял его и потряс — внутри глухо звякнуло. Ряха стоял у тележки и ничего не услышал. Я взвалил мешок на плечо, стараясь не звенеть, а ещё не показать, что он совсем нетяжёлый, прошел мимо бородача, тот брёл не спеша обратно к вагону. Ряха остановился, глянул, мне показалось, с подозрением, но пошёл дальше, не оглядываясь.
У телеги — никого. За бортом гора мешков, и как раз одно место для, моего.
«Кто последний, тот и тащит», — вспомнил я ухмыляющуюся рожу бородача. Он лыбился, будто хулиган, отобравший леденец у ребёнка. Смотрел, кривя морду, на мои руки и подмигивал: «Тащи, мол, тележку к складу, там горка не очень крутая». И я тащил, и как-то так всегда получалось, что мой мешок оказывался последним.
Я огляделся: у вагона стоял Ряха и улыбался во все свои гнилые зубы, обернулся к складу — у ворот ни души, даже охранник куда-то подевался. Жарко бедолаге, ушёл небось поближе к деревьям. Зачем-то поглядел на Лепёху: тот сидел прямо на земле, охватив голову руками, без движения.
«Жив ли?» — подумалось мне. — «Ну да и Безумный Бог с ним».
Я решил.
Ухватив поудобнее ручки, приподнял телегу, оторвав ножку от земли, и покатил. Десять шагов, двадцать. Кривые деревянные ободы в дырявой прорезиненной обойме раскачивали тележку в стороны, и она постоянно норовила опрокинуться. Сорок, шестьдесят. До склада чуть больше двух сотен шагов, а значит, считай, что половина пути пройдена. Сто двадцать, сто сорок. Нельзя упускать последний шанс в жизни, всё верно, но и остальные тоже нельзя, а когда ещё выпадет такой куш? Сто восемьдесят, двести. В тёмном провале складских ворот лишь прохлада и сумрак без движения. Вокруг — зной и пустота. Ну что же, всё крайне удачно сходится. Кидаю мешок на плечо и бежать.
В ста шагах от склада, за почти декоративной оградкой — овражек. Спускаюсь по пологому склону. Очень хорошо, что склон зарос высокой травой, она спрячет от чужих глаз. Вниз к тальвегу, сырому и тёмному.
Сзади послышались шорохи, потом шум, треск веток. Со склона посыпались мелкие камешки. Я в страхе обернулся и обмер. Бородач, словно разъярённый медведь, нёсся в двадцати шагах. Дёрнуться не успел, как получил подножку и свалился прямо в траву. Статуэтка игривой феи вылетела из разодранного кармана и укатилась, а рядом со мной осталась голова, хорошенькая, маленькая фарфоровая голова Ириски. Сильный рывок перевернул на спину. Надо мной навис Ряха:
— Куда это ты так спешишь, Хмурый, а?
Замах, удар кулака, что способен проломить борт телеги, и темнота.
Глава 2
— Мам, а что, если я останусь один? — я сижу на тёплых коленях, поверх чуть смятой ткани с ромашками.
— Глупый! Такого никогда не случится, — отвечает мама.
— Нет, ну а если случится?
В мягком свете замирающего дня, что сочится сквозь окошко, словно сладкая, тягучая патока, всё вокруг: и стол, и стулья, и даже мамины руки кажутся плюшевыми, тёплыми и ласковыми, как медвежонок у меня под мышкой.
— Я дам тебе Ириску, малыш.
— Ириску? — переспрашиваю я.
— Фею, — улыбается мама, — Игривая фея Ириска. Если ты окажешься в беде, она поможет. Храни её, Кирюша. Помни, сынок, и храни.
«Помни меня, сынок».
Открыл глаза.
— Послушай, Хмурый, — рядом стоял Лепёха, нос в землю, руками охватил себя за плечи, сгорбился. — Я знаю, мы не ладим, не ладили. Никогда. Но, послушай, мне очень нужна эта работа. Я… Мне нечем заплатить сегодня за ночлежку. Всего четверть монеты в день, а сегодня четвёртый день, и вот, понимаешь? Мне нечем сегодня…
Его голос, слабый и дрожащий, совсем превратился в шёпот, такой тихий, что я перестал понимать, о чём он бормочет. Да и не до него, если честно.
— Всё, Лепёха, иди, иди, — замахал я руками, оглядываясь по сторонам и вконец запутавшись.
«Где я?»
— Хотя нет, постой, — окрикнул попрошайку, собиравшегося уйти. Он обернулся. В его глазах я увидел такую сильную надежду, такое удивление вперемешку с благодарностью, что меня даже передёрнуло. — Где Ряха?
— Там, у бригадира, — машет в сторону дальнего вагона. — Так что насчёт…
— Всё, иди, свободен.
Бородатый мужик в кожаной куртке бьёт по рукам с бригадиром, а тот хлопает в ответ по плечу. Ряха оборачивается, замечает меня:
— Ну что, Хмурый, всё в силе сегодня? Я договорился — три вагона.
— Ты сказал два, — повторяю я свою же речь.
Я уже говорил так сегодня, и он тоже.
«Ну сказал и сказал…» — звучит у меня в голове.
— Ну сказал и сказал, — говорит Ряха, не переставая лыбиться. — Три лучше двух, правда?
«Правда», — отвечаю я. Отвечал так. Тогда. В тот раз.
— Неправда, — хмурюсь, будь что будет.
Бородач на миг застывает, глаза стекленеют, скулы сжимаются, как жернова, но лицо очень скоро расслабляется в усмешке.
— Вот и ладненько, пошли — зерно само собой не выгрузится.
Мешок за мешком, с самого верхнего ряда до последнего, что лежит прямо на полу, без всякого подклада. Когда поднимаешь увесистую тряпку, наполненную зерном, с такого пола — обязательно занозишься. Хотя занозы не главная моя проблема.
— Внимательно сейчас, не раздави посылку, — шепчет Ряха, проходя мимо.
— Что там? — вроде я не так как-то отвечал.
— Склянки, Хмурый! Мозги вправь — я же тебе говорил.
Последний мешок второй стопки оказался по-знакомому лёгким. Потряс и услышал глухой перезвон в ответ. Оглянулся — Ряха у тележки скинул груз и уже спешит обратно. Перед глазами мелькнул пудовый кулак и маленькая милая фарфоровая головка, её улыбка, нарисованная, но такая тёплая, как настоящая.
— У меня, — шепчу, проходя мимо, а бородач в ответ лишь слегка касается локтя.
Я положил мешок в телегу, аккуратно, чтобы не разбить и не звякнуть ненароком. Собрался было взяться за ручки, но Ряха оттолкнул.
— Я поведу, — сказал он. — Не бойся, не кину. Выгружай мешки, чтобы ровно на телегу хватило, и иди к складу, типа, где там Ряха с телегой потерялся, я в овраге ждать буду.
Ровно двадцать мешков, почти полстопки. Складывал пирамидкой, чтобы поустойчивей. Пока таскал, всё думал: может, сплю? Но если всё сон, то лучше бы я уснул до того, как меня обокрали. А если не сон? Если взаправду, что тогда? Нащупал Искру в кармане. Штаны добротные, толстые, вообще не мокнут, и зимой в них тепло. А сейчас тепло от статуэтки, почти горячо. Ткань штанов не пропускала тепло, а рукой нащупал и чуть не обжёгся. Достал из кармана, повертел в руках — вроде ничего особенного, только не холодная, как обычно, а горячая.
— Эй, Хмурый! — крикнул бригадир, — Где ваша тележка?
— Не знаю, начальник, Ряха уехал и не возвращается, — ответил я, делая вид, что растерян.
— Ну, так сходи и посмотри, чего он копается. И передай, что, если из графика выбьетесь, оштрафую.
Я рванул со всех ног к складу. Оно и понятно: каждый штраф — половина оплаты, никто не захочет терять монеты, и я в том числе. Но не сейчас, только не сейчас. Правда, бригадир, ведать, не ведает о настоящей причине моего поспешного бегства, а мне и на руку. Там деньги, у Ряхи. Он поделится. Деньги — это жизнь, а ты обещала защищать.
«Правда, Ириска? Ты ведь за этим меня вернула?»
Вверх по взъему двести шагов, до оврага ещё сотня и вниз к заросшему дну по пологому склону, споро, но и не спеша особо, чтобы не упасть, не сломать что-нибудь. На последнем метре всё-таки поскальзываюсь на сырой траве. Падаю неаккуратно, сдираю кожу на ладони, ну да наплевать, второй удерживаю статуэтку, чтобы не выпала, не разбилась, как в прошлый раз. Под рукой кровь. Много крови. Не моей, не может быть столько от ссадины.
— Экие вы, голубчики, находчивые прохиндеи.
Впереди, в пяти шагах от меня, стоит Начальник Вокзала и с ним два охранника. Между ними Ряха, или то, что от него осталось, лежит в луже яркой, багровой, с проблесками глянцевой черноты, крови.
— Ну ничего. Всё хорошо, что хорошо заканчивается, правда? — спрашивает Начальник спокойным, участливым голосом. В его руке пистолет. Чернильная тьма дула упирается прямо в сердце, моё сердце, мне так кажется. Нет, так оно и есть. Темнота.
— А как она поможет, она же не живая? — спрашиваю я. Мне интересно и волнительно. Нет, ну правда, как?
— Узнаешь, когда придёт время, малыш, ты главное помни.
«Помни…»
Открыл глаза.
— Я знаю, мы не ладим, но, послушай, мне очень нужна эта работа, я…
— Хорошо, — отвечаю я. На автомате, наверно. Просто ещё не пришёл в себя. Придёшь тут.
— Что? — переспрашивает Лепёха. Видимо, не верит своим ушам.
— Хорошо, говорю, последние три телеги твои. Только вот что, Лепёха, — я прочистил горло, — когда скажу, подойдёшь к Ряхе, скажешь, что в деле, а я слился, понял?
— Понял, — закивал Лепёха, кажется, он не до конца осознал, на что согласился. Куда там с его-то прокуренными дурью мозгами.
Безумный Бог, забери и склянки, и Ряху вместе с ними. Перед глазами всё ещё чёрное дуло пистолета, а голову разрывает невыносимо жгучая боль. От кулака не так больно умирать.
Пусть они с Лепёхой попытают удачу без меня, а мне и платы за вагон вполне достаточно. Вернусь к старику, он хорошенько испугался бородача, меня доставать не будет, поговорю, пригрожу расправой, он и расколется — вернёт деньги, что украл, ну а я милостиво, очень милостиво, понимаете, соглашусь продлить аренду, скажем, за полмонеты в день. В два дня. В неделю.
Вот так, да. Так правильно. А о Ряхе с Лепёхой пора забыть, только вагоны разгрузить, монеты в карман и айда.
— Какого хрена, Хмурый? — разъярённый бородач схватил меня за отворот рубашки, приподнял так, что мои ноги чуть-чуть не оторвались от земли. — Что это ты удумал?
Я положил ладонь на его руку, сжал как мог. Не очень сильно, но всё же. Наклонился ближе, почти уткнулся носом в лоб:
— Ты мне должен, помнишь? — прошипел я. — Я тебя спас, и за тобой должок.
Ряха разжал кулаки, я вырвался и отошёл подальше.
— Не ори и не дёргайся, слышишь, Ряха? — сказал я, стараясь выровнять дыхание. Выглядеть спокойным, уверенным. Сейчас от моей уверенности многое зависело.
— Я сливаюсь. Как по мне, так никакие деньги не стоят жизни, а ты рискуешь, ой как рискуешь с этими склянками, ведь они Начальника.
Я глубоко вздохнул и продолжил:
— Но знаешь что? Я не гнида, я нашёл, кто провернёт с тобой дело.
— Кто?
— Лепёха.
— Да ты сбрендил, ушлёпок! Этот кусок вонючего дыма ни на что не способен.
— Он вполне нормально таскает тележки, а большего и не нужно, правда?
— Ты ему рассказал?
— Конечно, нет.
Ряха выругался и отвернулся, затем снова посмотрел на меня и процедил, будто мешок вывалил в сральник:
— Я запомнил, Хмурый. Запомнил, слышишь, твой чудный поступок. Ты прав, я тебе должен, но с этого дня мы квиты, понял?
Я кивнул, а он продолжил:
— Ходи и оглядывайся, Хмурый. Мало ли что.
Бородач, словно пёс, сорвавшийся с цепи, метался от вагона к тележке и обратно. Я несу один мешок, он уже скинул второй и бежит за третьим. Стоило мне приметить следующий, он обязательно оказывался рядом и хватал мешок за бока с такой силой и рвением, что, казалось, крепкая рогожа не выдержит грубой ласки и порвётся. Я закипал, медленно, но верно, закипал. От яростной, жгучей боли, что спускалась от висков до затылка и дальше, вниз, к плечам, по хребту к пояснице, бёдрам, словно щупальца морского гада, липкие, холодные ползут медленно, но с каждым мигом всё дальше, сильнее, не оторвёшь. Я всё больше заводился от мельтешащего без меры соседа. Хотелось схватить его и заорать: «Успокойся, дурень. Тебе жить осталось не больше часа!»
Я обхватил голову руками, присел на корточки и зажмурился так сильно, что перед глазами, за закрытыми веками, заплясали цветные разводы.
«А мне сколько осталось? Всеблагой, помоги».
— Да ты совсем очумел, Хмурый? Думаешь, я и за тебя поработаю?
Ряха размахнулся и пихнул меня в плечо. Я от неожиданности даже руки не вскинул — как сидел, так и завалился прямо на мешки. Резко вскочил, не обращая внимания на обидчика, кинулся проверять, все ли целы. До нужного оставалось ещё полстопки — всё в порядке.
— Ты по кончику ножа ходишь, Ряха, — я осклабился, чуть наклонившись вперёд, — Заканчивай представление, твоя посылка в следующей стопке, третий с низу ряд.
— Чего? — захлопал глазами бородач, — А откуда это ты…
Я не стал дослушивать — схватил мешок, потащил к тележке и только кивнул в сторону стопки, глядя на Ряху: «Не о том, мол, думаешь. За делом следи!»
Лепёха, горбясь и пошатываясь, оттащил тележку. Ровно через двадцать мешков за ним рванул и Ряха. Я же, не торопясь и несильно заботясь о штрафе, скинул на перрон оставшиеся и пошёл искать бригадира. Не нужно ничего придумывать — не на помосте в театре, всё как есть, всё по делу: убежали с телегой, оба, куда пропали — не пойму, как быть, начальник?
От пустого вагона до самого склада не нашлось ни одного бригадира. Только охранник в синей форменной рубашке с тёмными пятнами подмышками прохаживался по одному ему ведомому пути: три шага вперёд, три назад.
— Начальник, мне бы бригадира найти, — сказал я. А сам в глаза не смотрю и руки ближе к груди, чтобы если что, успеть поднять, закрыться.
— О, Хмурый! — неожиданно радуется парень. — Закончил? Ну, пойдем тогда.
— Куда? — спросил я, а сам соображал, как сбежать.
— Тут недалеко, вон к складу, пойдем.
Охранник схватил меня одной рукой за плечо, а другую положил на навершие дубинки — в понятном каждому нарушителю жесте: «Если что, огребешь!»
После солнечного, теплого перрона прохладная темнота склада показалась провалом в самый жуткий сон. А услышав до боли знакомый голос, я понял, что кошмар-то наяву, а не во сне.
— Вот и наш последний дружочек, славно. Можешь быть свободен, Мироша, мы тут сами как-нибудь.
Охранник отпустил мою руку, склонился почтительно в сторону Начальника Вокзала и быстро ретировался. Два тела, словно поломанные куклы, лежали на аккуратной стопке мешков с зерном. Алая кровь сочилась из рваных ран, стекала вниз, капала на ничем не покрытую дерюжную ткань, и та, хоть и плотная, намокала с каждой каплей все сильнее. Начальник Вокзала — высокий господин с сединой в волосах когда-то глубокой, вороной черноты — с любопытством рассматривал пистолет в руках. Казалось, его ничуть не волновали ни трупы, ни промокшие мешки.
— Отчего же вы, голубчик, такой недотепа? — вдруг спросил Начальник. — Мешочек мой задумали выкрасть. Я за этот мешочек…
Он присел, одной ногой все еще на полу, другую, слегка согнув, откинул на мешки — прямо на промокшую от крови ткань, почти на голову Ряхе, в чьем лбу зияла отвратительная дыра. — Эти скляночки, они для дочери. Лекарство — извольте знать, голубчик. А посему я обо всех, так сказать, поползновениях в курсе загодя. Думали сбежать, мил человек?
Он вдруг вскинул руку с зажатым в ней пистолетом и заорал:
— Да я бы тебя из-под земли нашел, падла!
Темнота.
«…главное».
Открыл глаза.
— Всего четверть монеты в день, а сегодня четвертый день, и вот, понимаешь? Мне нечем сегодня…
— Хватит!
— Но…
— Я сказал, хватит!
В голове туман, сырой и сковывающий. Ни чувств, ни мыслей, лишь шум, и он будто прибойная волна: то нарастает, накатывая, то стихает, почти замолкая. В кармане пожар, что-то внутри так печет, что не спасает даже толстая штанина. Я засунул руки, но тут же отдернул, обжегшись.
— Просто свали.
— Хорошо, — соглашается покорный оборванец и разворачивается, но я хватаю его за руку, останавливаю.
— Просто свали, — шепчу яростно. — Отсюда, с перрона свали. Ты больше не Кремень, ты Лепеха, хватит тут отираться.
Бедолагу трясёт в моих руках. Веки под опухшими, синюшными скулами намокли от слёз. Ни одного слова в ответ, ни одной попытки защититься, оправдаться. В самом деле — просто Лепёха, а не Кремень.
— Стойла, слышал о них? А об очистных? Я там работаю… Работал. Нормальное место, пусть и говорят всякое — там никто не опустит, если сам не опустишься. И платят так же, а то и больше. Безумный Бог — четверть монеты в день. О чём ты вообще думал, а, Лепёха?
Я отпустил оборванца, потрогал карман — странно, вроде поменьше жарит, — и, не оборачиваясь, зашагал к бородачу. Ряха стоял вполоборота рядом с бригадиром и о чём-то договаривался, улыбаясь во всю ширину своей немаленькой морды. С короткого замаха засадил в шерстяную курчавую скулу — Ряха от неожиданности пошатнулся, но не упал. Всё-таки Ряха — это Ряха. Гроза всех местных оборвышей, забияка и боец, которого мало кто побеждал.
— Подставить меня вздумал, гад? — заорал я. Больше в надежде, если не обескуражить, то хотя бы отвлечь на время. — Я тебе жизнь спас, и ты вот так вот расплачиваешься? На какое время нужно отвлечь бородача, я не знал. Зачем я ударил — я не знал. Кажется, после третьей смерти подряд моё благоразумие забыло ожить. Я просто делал что-то, что-то безумное, что не приходило в голову, нет, оно шло из груди, из-под рёбер, которые чудом не сломались от столкновения с кулаком. Кости не сломались, но я всё-таки упал, неаккуратно так, нехорошо.
«Помни. Помни главное».
Погоди, пока рано. Я ещё жив. Краем глаза вижу, как замахивается Ряха, как бригадир, заметив что-то позади и чуть левее меня, разворачивается и бежит, быстро бежит, словно жизнь спасает. Вижу совсем уж размыто, боковым зрением, как в нашу сторону бегут ещё люди. «Главное. Помни».
Что я должен помнить? Я ничего не помню, мама. Ничего!
На бородача обрушивается град ударов, он пучит глаза, пытается защитить хотя бы голову, но деревянные дубинки в тонкой кожаной оплётке с лёгкостью пробивают оборону. Ряха падает, сворачивается в клубок и затихает.
— Ну вот и всё, голубчик, — знакомый голос сверху.
Я вздрагиваю, закрываю глаза и вздыхаю со стоном.
«Опять»?
Нащупываю Ириску, не боюсь обжечься — чего уж там, что такое ожог по сравнению с пулей в башке?
«Неужели же я обречён бесконечно скитаться в безумном лабиринте? Что я делаю не так? Что сделал? Я зря отдал тебя, да? Ты мстишь? За себя, за маму…»
Фигурка игривой феи согревала теплом. Не обжигающим, но ласковым, будто плюшевым.
— Я просто не знаю, как выразить вам свою благодарность, голубчик.
Меня поднимают аккуратно, даже заботливо. Подкладывают под спину мешок, затем еще и еще, пока я наконец не откидываюсь на них в изнеможении.
— Подумать только, столько времени среди этакого отребья, и все ради меня, ради моей дочки. Ну ничего, я обязательно отплачу, видит Всеблагой, отплачу. Мироша, отведи Кирилла Александровича в дом, голубчик. Ему сейчас крайне необходим отдых.
Глава 3
— Очнулся, Кирюша, мальчик мой?
Мамин ласковый голос убаюкивал. Я только-только проснулся, но очень хотелось опять закрыть глаза.
— Не спи, малыш!
— Хорошо, мама. Не буду. А сколько я спал?
— Очень долго, мальчик мой, очень и очень долго…
«Вставай»!
— Просыпайтесь, Кирилл Александрович, хозяин просил вас будить и ни в коем случае не давать больше спать.
— Моя одежда? — шепчу я. В горле пересохло от всех треволнений, от нескончаемой череды головокружительных чудачеств, что творились вокруг меня, со мной. Странно, но в голове должны были крутиться вопросы, много, много вопросов. А по-настоящему волновал только один: «Почему я голый?» Не совсем, конечно. На мне этакая несуразная ночнушка с длинным подолом и кружевными оборками.
— Я сожгла её, Кирилл Александрович!
Рядом с постелью, широкой и мягкой, покрытой белым одеялом, стояла женщина, что посмела сжечь мои, отлично согревающие зимой, штаны. Дама, на вид лет шестидесяти, невысокая, пухлая, с сеткой морщин на лице и строгим взглядом тёмных глаз за очками-половинками.
— Бог Всеблагой и все его святые последователи, как же можно носить такую рванину?
Из-под чепчика на голове ведьмы, по чьей вине я больше не увижу свою курточку с пятью карманами, выбился локон серебристых волос. Чуть задравшиеся рукава оголили дряблую кожу рук и грубые ладони.
— Я так вам сочувствую, Кирилл Александрович. Лично я ни за что бы не согласилась ещё раз взять в руки подобные тряпки, а вы их носили, да так долго! Но для нашей девочки, да, только ради неё и следовало всё затевать, всё выдержать.
— И что же мне теперь носить? — язвительно спросил я у гадкой старухи.
— Так вот же.
Она сдвинула одеяло ближе к моим ногам, положила свёрток, что держала в руках, на край кровати и развернула. Я с удивлением смотрел на отличный камзол простого покроя, рубашку с длинным рукавом без всяких оборок и украшений и штаны глубокого синего цвета.
«Замечательная женщина», — подумал я. Потом подскочил, как ужаленный, ухватил даму за запястья и зашипел:
— Искра! Где моя фея? Где статуэтка?
— На полке, наглый вы мальчишка, — сказала она, вырывая руку из ослабевшего захвата. Я посмотрел, куда она указывала, и расслабился.
— Одевайтесь, Кирилл Александрович, и спускайтесь — хозяин ждёт вас внизу. Она хлопнула дверью.
«Всё равно хорошая женщина».
Начальник вокзала — высокий господин в черном камзоле с вышивкой из толстых серебряных нитей — стоял у стола и держал в руке бокал из темного, непрозрачного стекла. На столе — початая бутылка с высоким горлышком и еще один бокал.
— Не окажете ли честь, Кирилл Александрович, присоединиться? — поднимает в мою сторону руку с бокалом.
— Отчего же не оказать? — отвечаю я.
Безумный Бог поймал меня в объятия и кружит, будто девицу, отхлебнувшую изрядный глоток из чашки с самогоном. И я, точно, как та девица, безропотно кружусь под гнетом всепобеждающей и мрачной воли.
— По какому случаю? — говорю я, принимая из рук напиток.
— Экий вы шутник, голубчик, — смеется начальник вокзала, — но вам можно, да. Только так и можно выдержать паскудную жизнь в трущобах, полагаю.
Я приподнимаю бокал в легком жесте согласия, почти тост, но молчу. Всеблагой, помоги мне! Я даже не знаю, как зовут моего сегодняшнего собутыльника!
— Да, только замечательное чувство юмора и вера, — хозяин поставил бокал на стол и отошел чуть глубже в кабинет, к ящику с двумя створками, что висел на стене. — Вера во Всеблагого. Ведь вы веруете, голубчик?
— А то вы не знаете, сударь? — сказал я, надеясь только, что мои скупые и почти бессмысленные фразы не озадачат собеседника, не заставят усомниться, что я именно тот, за кого себя выдаю.
— А вот я, знаете ли, перестал верить, — сказал начальник, открывая левую створку шкафа.
— Простите? — переспросил я больше от неожиданности, чем от возмущения.
— Богохульство, да! Но позвольте, Кирилл Александрович, что это за бог такой, чей лик на каждой, даже самой маленькой монетке?
Хозяин достал что-то из недр ящика, положил в карман, а потом кинул мне медный кругляш — я, не задумываясь, поймал.
— Всегда удивлялся вашей ловкости.
— Что с девочкой? — перебил я.
Мне вдруг захотелось узнать про девочку, о которой все говорят, в один миг, словно укол в мягкое место, мне так этого хотелось, что я не смог себя сдержать.
— С моей дочерью все хорошо, — ответил хозяин, вновь подходя к столу. Он положил на середину, недалеко от бокала, маленький флакончик из мутного, будто запотевшего стекла. — Пойдемте.
В комнате, куда мы пришли, было душно и темно. Толстые шторы не пропускали свет от высоких окон, а закрытые до того двери заперли воздух без движения. На кровати с приподнятым балдахином лежала девушка, вовсе не девочка, как мне думалось, но всё же ещё очень юная, с почти детским личиком прекрасного цветка, что не так давно расцвёл на радость всем.
В полумраке комнаты я не очень чётко различал черты лица, но мне казалось, что я её знаю. Такое ноющее чувство, как если бы под рёбрами чуть выше пупка поселилось нечто одновременно тёплое и холодное. Я её знаю. Я вижу её впервые в жизни, но откуда-то знаю. Или знал. Раньше.
— Я отдам её в жёны, как и обещал, но для того, чтобы выжить, Анне понадобится ещё кое-что. Надеюсь, вы помните?
Я отступил на шаг, затем ещё на один. Сердце вдруг забилось часто-часто, неистово.
«Не может быть», — я поправил воротник рубашки, хоть он почти и не был застёгнут, — «Анна?! Не может этого быть!»
— Помните? — хозяин вдруг схватил меня за руку.
— Да, — ответил я невпопад.
— Вот и славно, голубчик. Не будем терять время.
Я надеялся в краткие мгновения отдыха, какие позволяло моё страшное приключение, на то, что оно в конце концов закончится, уж когда-нибудь. Изнеможённый от кошмарных выкрутасов, я очнусь, ото сна ли или от бреда, в каморке под полом привокзального склада, в луже рядом с алкашкой или в кутузке — без разницы. Я истово молился Всеблагому, хотя раньше не был особо набожен, чтобы чудеса не ярились, а постепенно стихали, успокаивались, сходили на нет. Я просил, я умолял, но, похоже, достучался совсем до другого бога. Потому как к этой встрече я не был готов и в бреду.
— Я вижу, вас тоже проняло, так ведь, Кирилл Александрович? — сказал Начальник Вокзала, когда мы вернулись.
«Кто он мне, этот заботливый, отчаявшийся отец, этот безжалостный, хладнокровный убийца? Будущий зять? Или…»
— Посмотрите. Посмотрите на неё, на монету в вашей руке, на Всеблагое личико в обрамлении дешёвого металла. Он так великолепен, правда, на куске никчёмного дерьма, за которое ни купишь ничего, кроме ещё более вонючего дерьма!
«Зря он так», — подумал я о Лепехе и о его ночлежке за четверть монеты в день, — «Или Лепеха тоже часть бреда?»
— Я умолял помочь. Днями и ночами. Долго. Очень долго, но он не ответил. Зато другой…
Я вздрогнул, выползая из собственных мрачных мыслей: «О чём он говорит?»
— Он помог, — хозяин поднял флакончик со стола, повертел в пальцах и передал мне. — Возьмите его, Кирилл Александрович, голубчик, и те, что в ящике. Начните с прислуги в доме, потом в домик для дворовых и в конце — к вокзальной челяди. По два флакона на бак, если мы хотим, чтобы всё прошло так, как надо. Сто тел, не больше, но и не меньше. Таков уговор.
— А что, если я откажусь? — я сглотнул ком в горле, а увидев выражение лица Начальника Вокзала, поспешил закончить: — Или напортачу?
От сильного волнения всё моё притворство, вся нелепая игра в завсегдатая высшего общества, растворилась, подобно дымке поутру.
— Тогда она умрёт, — сказал тихо хозяин, — и ты за ней. Ну да, это и не важно, правда?
— Да, не важно, — ответил я. Не для того, чтобы просто согласиться и завершить невыносимый разговор. Я действительно так думал. — Совсем не важно.
Я вернулся поутру. Даже в моём нынешнем положении хорошего знакомого, да что там — друга и будущего зятя Владимира Сергеевича, нашего любимого и уважаемого Начальника Вокзала, храни его Всеблагой, приходилось соблюдать осторожность. Всего двенадцать напорных бочек с водой, по два флакона на каждую. Мог ли я поступить как-то иначе? Сбежать или открыто выступить против злодейского плана? Ни в коем случае. И меня не особо волновала возможность собственной смерти — после трёх подряд уже не так воспринимаешь, не так страшишься. Я хотел, чтобы Анна выжила, ведь не было в моей жизни большего счастья.
— А если ты уйдёшь, и я останусь один?
— Такого никогда не случится!
«Неправда! Случится. Случилось…»
Я бредил, в том нет нужды сомневаться, но знаете, даже во сне, когда вдруг осознаёшь, что всё ненастоящее, продолжаешь верить, безумно, но искренне верить. Бог, какой там из них, знает почему.
На кушетке у входа лежит дама в белом чепчике. Локон седых волос чуть выбился, свесился на лицо поверх очков-половинок. Руки, все в рубцах от глубоких морщин, грубые, старческие, недвижимые. Я заправил непослушный локон, снял очки, закрыл веки и вернул очки на место.
— Всё закончилось, — говорю я.
— Да, всё закончилось, — отвечает хозяин.
Дверь со скрипом открылась, и в кабинет вбежала девушка, заспанная, с помятым лицом и всклокоченными волосами. Сонная, но прекрасная.
— Папа? Я так долго спала, что случилось?
— Всё хорошо, дочка, — отвечает ей отец, а на глазах, под чёрными густыми бровями, одна за одной капли. Уверен, они солёные и жгучие. — Беги к себе, я скоро буду.
— Хорошо, — отвечает ангел и убегает.
Я смотрю вслед — не могу оторваться, но всё же беру себя в руки и отворачиваюсь. В глазах моего соседа, коллеги, зятя и кого там ещё, Безумный Бог его забери, злость. Плохо скрытая злость, да что там — ярость.
«Не о том ты думаешь, старый пень. Ох и не о том», — подумал я весело.
Мне было легко. Мне было хорошо. Я знал, что случится через пару минут.
— Пойдёмте, голубчик, — говорит мягко Начальник Вокзала.
— Всенепременно, — отвечаю я и улыбаюсь.
В кабинете темно, а на столе больше нет бокала с вином, что так и не удалось попробовать. Я услышал глухой щелчок за спиной, потом шорох, хлопок и…
Темнота.
— Ты счастлив, мой мальчик? — мама гладит меня по голове.
— Да, мамочка, — говорю я. Как может быть по-другому, когда она со мной?
— Но вот отчего? — спрашивает, смеясь. — От шоколадной конфеты, в которой ты вымазался? Или потому, что я подарила тебе плюшевого медвежонка?
— Совсем нет, — злюсь я на глупую маму, понарошку, конечно. — Потому что ты рядом.
— Тогда помни об этом, малыш, и никогда не забывай.
«Помни»…
Открыл глаза.
— Я так вам сочувствую, Кирилл Александрович. Как же можно было носить подобное, да ещё так долго?
— Нет.
— Простите, что?
Я выхватил из её рук свёрток с одеждой, оттолкнул с силой, отчего дама в чепчике с кряхтением завалилась на ковёр у кровати. Наспех накинул камзол поверх ночнушки, натянул штаны и побежал к двери.
— Да что же это делается, Кирилл Александрович? — услышал я вслед.
«Ты издеваешься надо мной, да?» — воззвал я мысленно к статуэтке.
Я забыл её там, в спальне. На самом деле, оставил специально, чтобы не мешалась. Чтобы не вздумала встать между нами.
«Я сделаю это снова, слышишь? Столько раз, сколько потребуется, и наплевать, сплю я, сошёл с ума или взаправду травлю людей ради неё. Ради мамы».
— Что с вами, голубчик? — Владимир Сергеевич отставляет бутыль, не успев наполнить бокал. — Может, вы и не в курсе, но…
Не слушаю и не смотрю на него, подхожу быстрым шагом к ящику на дальней стене, открываю и сгребаю в охапку флаконы.
— Я сделаю всё, что требуется, — кричу я. — Не нужно лишних разговоров. По два флакона на бак, верно? Здесь, в домике за полем, и у вокзала. Всё правильно?
— Всё так, голубчик, всё так, — кивает Начальник Вокзала. — Только вы присядьте. Присядьте, говорю вам.
Он давит мне на плечи с неожиданной силой.
— И выпейте. Успокойтесь. Вам надобно остыть, прийти в себя, не то ошибётесь, подставите и Анну, и нас с вами.
Я сел, взял протянутый бокал и осушил одним глотком:
«Хорошо, будь по-вашему, Владимир Сергеевич. Гляди, я уже успокоился. Я спокоен, Безумный Бог тебя забери. Хотя, он тебя и так заберёт, и меня заодно».
— Вот и хорошо, вот и славно, — сказал хозяин кабинета. — Похоже, не так просто вам далось моё маленькое поручение. И ради любимой нелегка оказалась работа, верно?
«О чём он, не пойму?»
— И вправду, ваша участь, Кирилл Александрович, ваше положение, душевное состояние, пожалуй что, должно быть гораздо хуже моего. Подумать только, ребёнок, да не от вас. Откуда, что взялось? Я искал. Правда, искал. Все связи, все возможности, что у меня есть, всё пустил в дело, даже душу заложил, понимаете?
Начальник Вокзала вдруг рассмеялся каркающим безумным смехом, потом закашлялся, но даже не попробовал запить кашель.
— Но не нашёл, — продолжил он. — Никого. Насильник скрылся, будто его и не было никогда, но вот же, моя дочка, на кровати, не мертва, но и не живёт. И плод, что растёт у неё внутри, её же и убивает. Либо он, либо она, голубчик. Кого я должен выбрать?
Руки не слушались, ноги не откликались на повеление встать, глаза смыкались сами собой, а язык с трудом ворочался.
— Не нужно, — сказал мой несостоявшийся тесть, мой убийца и палач собственного внука. — Не мучайте себя, отрава не даст пошевелиться и убьёт. Не очень быстро, но убьёт — вы просто уснёте. Согласитесь, уснуть гораздо лучше, чем задохнуться от собственного языка, а посему молчите. Я не хочу вас слушать.
— Мам, а кто это был? — спросил я, когда странный дядя ушёл.
— Не знаю, малыш, но, думаю, он хороший человек.
— Почему? У него такое злое лицо.
— Потому что он принёс подарок. И вовсе его лицо не злое, дурачок. Это морщины. Наверное, он очень много хмурится.
Открыл глаза.
— Я так вам сочувствую, Кирилл Александрович!
Не глядя, вскочил и в два прыжка оказался у полки с Ириской, моей мучительницей.
— Ну и что? Слышишь меня, ну и что? Я выбрал. В этот раз выбрал. По-другому. Её выбрал, не себя.
Схватил статуэтку и затряс, что есть силы. Из глаз ручьём лились слёзы, ноги подкосились — я упал на колени, но не выпускал её из рук. Тряс и орал, что есть мочи: «Верни её, верни, верни!»
Ладони обожгло нестерпимым жаром, колючим, едким, раздирающим. Я заорал ещё сильнее прежнего, только уже от боли, такой сильной, что ещё ни разу в жизни не чувствовал. Кисти рук вспыхнули, словно сухие ветки в костре, за ними запястья, локти, плечи. Я орал, нет, визжал, затем хрипел, потому что нечем больше было кричать. Пожирающая плоть, яркая желтизна охватила всё вокруг меня, а потом…
Темнота.
Глава 4
Открыл глаза.
— Эй, оглох? Чего молчишь? Я же вижу твои грязные лапы! Уснул, что ли?
«Уснул», — подумал я, а мысли крутились вокруг пережитого. Воспоминания, всё более размытые, блёклые, вызывали странное чувство: я рад, что очнулся, но вместе с тем, до кома в горле, расстроен. Пусть так, на одну секунду, на короткий миг радости в череде безумия и смерти, я снова был с ней. С мамой.
— Вот я сейчас тебе, — старик, так и не дождавшись ответа, спускался в каморку за своими деньгами.
Я посмотрел на полку в надежде увидеть улыбающиеся в ехидном прищуре глазки, но там пустота. Вскочил и на негнущихся, затёкших ногах проковылял к стене, провёл рукой по пустой полке, смахнул толстый слой пыли. Пусто, только пыль, даже там, где раньше стояла Ириска.
— Вот ты где, негодяй. Что с моими деньгами, Хмурый?
Во мне будто что-то лопнуло. Словно набухший в тонкой кожице гнойник прорвал ослабевшие оковы плоти, и разум, и остатки воли заодно. Я зарычал, набросился на тень, что размытым пятном извивалась в пелене остервенелой ярости, — и не стало той тени, она исчезла, растворилась, словно её и не было никогда.
«Вот и хорошо, вот и славно», — подумал я и перешагнул через тело старика, что застыло без движения на полу замызганной комнатёнки.
Шёл не оборачиваясь. Мимо хозяйского дома, дальше к перрону, не заходя. Подъём, спуск, шаг за шагом, улица за улицей. Сквозь заросший травой и кустарником затон, по вертлявой узкой тропке. К очистным, на запах, что с каждой минутой становился всё сильнее, всё плотнее и жгучее. Как по компасу — не ошибёшься! Внизу за обрывом пенилось белое облако, длинные решётчатые лопасти взбивали жижу нечистот, что стекалась со всего города, замешивая вместе с бело-голубыми кристаллами соли.
По правую руку кто-то шаркал и то и дело шмыгал сопливым носом. Оглянулся — в двух шагах от меня семенил Лепёха. Он сгорбился так низко, что, казалось, вот-вот уткнётся носом в землю. Одна его рука придерживала рваные штаны не по размеру, другая же постоянно двигалась. Он не переставая чесался: то за ушами, то у висков, то скрёб ввалившиеся щёки. Казалось, его заедали блохи. Мне захотелось отойти подальше, чтобы не заразиться, не перенять на себя проказу. Собрался было заорать на него, отшугнуть, но тот вдруг подошёл ближе и, ухватившись за мой локоть, пролепетал:
— Спасибо, Хмурый, — сказал он, заискивающе глядя на меня.
— За что? — спросил я, а сам скинул грязную руку и отошёл подальше, хотел ударить, да Всеблагой бы с ним, спасибо вон говорит, вроде как.
— За то, что про очистные рассказал и с собой пойти разрешил.
«Когда это я разрешал, что-то не упомню»
— И я подумал: ну это, мы же не ладили никогда, я даже тебя, это, ну, обижал вроде раньше. — Он вдруг отшатнулся в страхе, замахал руками: — Не злись только, я вот отдать хочу.
Лепеха достал из кармана маленькую фарфоровую статуэтку. Ириску. Безумный Бог меня забери! Мою игривую фею!
— Она дорогая, десять монет дают. Это матушкина, от неё досталась, я хранил, но вот решил тебе…
Я не желал слушать. Выхватил статуэтку из рук всё ещё что-то бормотавшего оборванца, оттолкнул со всей силы и бросился вперёд, но не пробежал и десяти шагов, как споткнулся об одну из ржавых стальных труб, что ужами ползли по сырой траве, покатился по бетонному склону и со всплеском погрузился в жижу. Белые хлопья пены взметнулись вверх, налипли на лицо, не давая вздохнуть. Воздух, что всё же удалось пропихнуть в лёгкие, не принёс облегчения. Он, как плотный, едкий дым, заставлял кашлять и давиться собственными слюнями. Чёрная широкая тень надвинулась сверху и с силой, с такой невероятной, чудовищной силой ударила, словно по всему телу одновременно.
Темнота.
— Спасибо, Хмурый.
«Только не снова! Откуда ты у него взялась, игривая стерва?»
— Отчего ты такой, Лепеха? — спросил вдруг я, сам не понимая для чего.
— Что? — пролепетал он в ответ еле слышно.
— Почему ты больше не Кремень? — продолжил я.
— Не понимаю, о чём ты, — проблеял Лепеха, видимо, вконец запутавшись.
— Вот и я не понимаю, был же рубаха-парнем, удачливым, сильным, самому Владимиру Сергеевичу, досточтимому Начальнику Вокзала, руку жал. Сожри его, Безумный Бог.
— Ты, ты что-то путаешь, Хмурый, — промямлил Лепеха, — Я нынешнего Начальника и знать-то не знаю, как зовут.
— Да что я на стену в алкашке ни разу не смотрел, что ли? Жал же? — заорал я.
— Так жал, конечно, — совсем уж зашептал Лепеха от страха, — Нынешнему, а Владимир Сергеевич, дед мой, мёртв давно. Ты, Хмурый, путаешь.
— Кирилл Александрович, — сказал я устало.
— Что? — удивился Лепеха.
— Меня зовут Кирилл Александрович.
— Вот странная штука, — отчего-то обрадовался Лепеха, — И меня также. Тёзка, значит!
Я споткнулся. На истоптанной, сухой тропинке ничего: ни корешка, ни палки, ни самого маленького камешка, но я вдруг оступился, запутавшись в собственных ногах, и полетел бы в траву, если бы не сильные руки, что удержали, помогли не упасть.
Я смотрел на Лепеху, в чьих неожиданно крепких объятиях всё ещё висел. Смотрел на Кирилла Александровича, внука Начальника Вокзала, сына Анны.
— Что с ней? — я заставил себя справиться с оцепенением, — Что с Анной? Она жива?
— С матушкой? — переспросил Лепеха и разжал руки.
Я удержался от падения, не до того сейчас:
— С Анной. Что с ней?
— Я не знал её. Матушка умерла, как только мной разродилась.
Мешок за мешком, от ряда к ряду, от стопки к стопке — на плечо, сто двадцать шагов по узкому дощатому мостику над вонючей пропастью и на открытую площадку. Ставишь между ступней, зажимаешь коленями и тесёмку на себя. Узел, если повезёт, поддаётся, развязывается, ежели нет — теребишь его уставшими пальцами, пока не развяжется. Как справился — содержимое в жерло. Поначалу от запаха дерьма тошнит. Потом, когда пообвыкнешь, полегче вроде становится, но к концу дня голова не болит — гудит, как паровоз, что тащит вагоны на перрон для разгрузки.
Лепёха трётся рядом, хотя таскает меньше, чем я, но умудряется всё время быть недалеко.
«Ну да и Всеблагой тебя храни, Кирилл, мать твою, Александрович».
Зря я так про его маму, она же и моя тоже, получается. Я не удивлялся, хватит, сколько можно?
Когда последний мешок улетел в горловину, я тщательно очистил одежду от едкой пыли и кивком головы подозвал Лепёху. Тот стоял чуть поодаль, в растерянности, казалось, он не знал, что делать, чего ждать, а подойти ко мне сам и спросить не решался.
— Ну вот что, Кирюша, — сказал я с неожиданной даже для самого себя весёлостью, — вот твои две монеты, молодец — заработал. Я в алкашку сейчас, хочешь, можешь пойти со мной.
Лепёха закивал головой, его щербатое лицо растеклось в отвратительной на вид улыбке.
«Безумный Бог меня забери, зачем я позвал с собой этакого урода»?
Эпилог
Ровная, будто стриженая, трава на округлой вершине холма шелестит от лёгкого дуновения. Травинка шатается то влево, то вправо, пихает соседку: «Смотри, мол, что творит, негодник». Та кивает в ответ, соглашается, кричит что-то ветру, но он уже убежал, улетел дальше в голубую бездну дёргать за кудряшки сонные облака.
На вершине — стол, рядом два стула. На одном из них девчонка в бело-голубом сарафане, под стать небу и облакам. Глаза на красивом, будто фарфоровом личике щурятся в хитрой улыбке. Подхожу, сажусь, гляжу на неё, на мою игривую фею, и молчу. Мне нечего сказать. Странно, правда? Хотя, может…
— Вас ждали в подворотне через два дома. Когда так много пьёшь, всякое случается, правда же, мой милый?
— А…
— Он пытался помочь, даже закрыл собой, ведь ты его единственный друг за долгие-долгие годы. Бедный мальчик. Теперь он свободен. Мне наконец удалось дать ему капельку настоящего счастья. И всё благодаря тебе, мой милый!
— Счастья? — удивился я, — От дружбы со мной, что ли? Я-то его другом не считаю. Не считал.
— Ну нет, — рассмеялась Ириска, — конечно, нет. Ну ты и зазнайка, оказывается.
Она погрозила мне тонким пальчиком, все еще улыбаясь.
Вернувшийся ветер, заскучавший со степенными облаками, решил, что волосы феи — самая лучшая игрушка. Он взъерошил кукольную прическу, развеял каждый волосок, будто семечки одуванчика. Ириска лишь взмахнула ладошкой, словно отгоняя назойливую муху.
— От воспоминаний о настоящем детстве, которого не было.
— Моих воспоминаний? — спросил я с обидой.
— Твоих, его, Анны — какая разница? Их не было — теперь есть. И это единственное счастье, что я смогла выкрасть у братьев. Они такие зазнайки, хуже тебя, представляешь?
— Это мои воспоминания! — не унимался я. Взбалмошная фея решила украсть самое дорогое, что у меня осталось.
— Если хочешь знать, — ответила Ириска, — это воспоминания Кирилла Александровича в мире, где случается так, как я хочу. Но в нашем мире правят братья. Ты так часто и не к месту их вспоминаешь, что мне каждый раз хочется стукнуть тебя по непутевой голове. Что если услышат? Они, как это сказать, очень правильные. Рациональные, каждый по-своему, конечно. Ни капли лишней энергии, никакого снисхождения к заблудшим душам. Уж не знаю, чем наши бедняги заслужили свое наказание. Дед ли всему виной, который без зазрения совести лишает жизни сотню человек ради дочки? Девчонка ли — вертихвостка и блудница? Или сын, что стал виноватым даже не родившись? Я никогда не понимала своих братьев и всегда хотела сделать по-другому. Лучше. Ну и вот.
Я промолчал. Я знал, с самого начала знал, что необычные вещи никогда не случаются с обычными людьми, а невозможное происходит только с тем, кого не может быть.
— Кто же я?
— Никто. У тебя нет другого имени, мой милый. Ты так давно блуждаешь в Лимбе, что забыл его. Ну, не расстраивайся. Память о маме, об Анне — мой тебе подарок. Единственный, что…
— Ты смогла выкрасть у братьев, — перебил я. — Спасибо. Правда, спасибо.
— Осталось всего парочка поручений, мой милый Никто. И ты свободен.
— Я вот этими руками два вагона дернул, веришь?
Бородач напротив таращится пьяно куда-то мне в подбородок, стучит по столу деревянной кружкой в стальных ободах и рычит что-то про вагоны да мешки. Я киваю, а сам прикидываю, до какой подворотни с ним дойти и куда вернее стукнуть — в ухо или в висок.
— С начала Ряха, ты помнишь Ряху?
«Еще бы не помнить», — думаю я с раздражением.
— Да, да, милый мальчик, он так любил сладкие пироги в детстве, со всеми делился. Кем он стал? И что она только нашла в нем?
Наваливаюсь всем телом на бочку — та с трудом, но поддается. Короткая ножка смещается ближе к стене, а я вытряхиваю на ладонь четыре желтых кругляша. Возвращаю мешочек обратно под булыжник, двигаю бочку назад и поднимаюсь по лестнице, не забыв закрыть люк.
— В конце самое сложное, мой милый Никто.
— Я думал, украсть деньги у самого себя — самое сложное.
Смеется в ответ.
Одноэтажный домик за белым заборчиком в редкий штакетник. Покатая крыша с красной черепицей. Окно с волнистыми занавесками. На крыльце малец с зажатым под мышкой медвежонком, держит за руку девушку в платье с ромашками.
Лохмачу волосы парню, улыбаюсь, а тот хмурится, совсем как я. Протягиваю руку, держа на раскрытой ладони фарфоровую статуэтку.
— Возьми, это Ириска — игривая фея. Если ты окажешься в беде, она поможет.