Тесей

В какой-то момент даже показалось, что все годы обучения, все знания, подкрепленные дипломом врача-психиатра, свелись к одному-единственному решению: аминазин или галоперидол? Решению, в сущности, ничего не значащему, ведь это не выбор между “большие, но за пять” или “маленькие, но за три”. Нет! Это выбор между “ужасно” и “отвратительно”. С одной стороны, у аминазина чуть меньше побочек: примерно миллиард против миллиарда и ста тысяч у галоперидола. С другой стороны, а что именно хотят мои пациенты? Иногда кажется, что летальный исход — вполне привлекательная альтернатива. Все лучше, чем терпеть, и тем более лучше, чем вылечиться и возвратиться наружу, в отчаянный 92-й.

Похожая дилемма мучила меня и сейчас: уколоть-уйти-вернуться или сразу двойной галоперидол? После ночной смены я склонялся ко второму варианту, но что-то меня остановило. Было в этом нелепом человечке нечто трогательное, вызывающее если не симпатию, то как минимум интерес. Скажите, как должен выглядеть Тесей — могучий герой древнегреческих мифов, победитель Минотавра, бесстрашный воин и путешественник? Может, толстенные очки с роговой оправой, впалая грудь и метр шестьдесят на цыпочках? Точно нет! А еще лысина…

Мегаломания — относительно редкий симптом психоза или шизофрении, но за три года практики мне уже довелось пообщаться с Нельсоном Манделой, делегатом тайного XXIX съезда КПСС и Мэрилин Монро. Однако все они не были так… убедительны, что ли. Мандела рассказывал, как сидел. Долго сидел. Где-то между Кейптауном и Воркутой. На этом сходство с южноафриканским лидером заканчивалось. Делегат тайного съезда красочно описывал Государственный Кремлевский дворец, но вот состав ЦК называл всегда разный. В него входили как нынешние политики (Хасбулатов, Янаев, Руцкой), так и государственные деятели прошлых лет: Киров, Молотов и даже почему-то Столыпин. Про Мэрилин Монро с сорок седьмым размером ноги и вспоминать не хочу. На раз посмеяться и забыть.

Но вот Тесей…

В отличие от других пациентов, страдающих манией величия, Тесей (он же Юрий Степанович) вжился в образ мастерски, по-театральному. Историю героя знал досконально, хотя и трактовал отдельные эпизоды на свой лад:

— Ариадна… пьянчуга… пока мы пережидали бурю на Наксосе, она бухала как не в себя! — воодушевленно рассказывал Тесей, стоя посредине палаты, обернутый в простыню, как в тунику. — Никогда не видел, чтобы бабы так пили. Представляете килик? — Юрий Степанович тряс в воздухе ладонями, словно сжимал невидимый мяч. — Килик, доверху наполненный разбавленным вином, — она его выдувала залпом и сразу наливала еще, приговаривая: “между первой и второй…”

К сожалению, зрители не могли по достоинству оценить рассказы Тесея. В палате лежало еще двое: странный от рождения и странный от лекарств. Тот, что “от рождения”, был к тому же немым, а потому лишь изредка общался жестами, больше напоминающими брачный танец бабуина. Тот, что “от лекарств”, несколько раз в день выкрикивал коммунистические лозунги, и на этом сеанс связи с внешним миром заканчивался.

— Она пила, не просыхая, — продолжал исторический экскурс Тесей. — Я не удивлен, что царь Крита Минос так легко отдал дочь за грека. Сбагрил. А вот ее сестра, Федра, — другое дело: девица приятная во всех отношениях. Жаль, я поздно это понял.

— И что же случилось с Ариадной? — спросил я, поигрывая шприцом.

Тесей грустно потупил голову. Я глянул на пол и заметил сланцы, которые походили на античные сандалии. “Как на генеральной репетиции в БДТ,” — подумал я.

— А что Ариадна… — поморщился Юрий Степанович. — Бросил ее на том же острове. Историки потом с ума посходили, описывая этот эпизод. Гигин наплел что-то межнациональное: мол, греки критянку не примут. Плутарх вообще придумал, что она повесилась. Все это неправда! Она жива, и за такой союз нам бы слова против не сказали — это же дочь самого Миноса! Как ни странно, ближе всего к истине миф о Дионисе, где говорится, что бог виноделия взял Ариадну себе в жены.

Мне не хотелось делать укол. Да, пациент возбужден, да, он на ногах и придумывает небылицы. Но кому это мешает? Странный “от рождения” слушает, не моргая, а странный “от лекарств”... Его хоть и гнет дугой, но вовсе не от безобидных баек.

— Юрий Степанович, — сказал я спокойно, но требовательно, — прилягте.

Тесей удивленно посмотрел на меня. Похоже, звук настоящего имени перенес его через века и выплюнул в неприглядную постперестроечную действительность. Он с отчаянием уставился в окно, на исцарапанный решетками больничный двор. Стало тихо. Настолько тихо, насколько это вообще возможно в психиатрической больнице. Где-то в коридоре алюминиевая кружка встретилась с алюминиевой ложкой — их контакт звонким эхом разнесся по палатам. В конце крыла чья-то мысль вырвалась на свободу лаконичным “иЫ!”

Тесей лег на кровать, повернулся лицом к стене и спрятался в позе эмбриона.

***

Крепкий чай не в силах перебить запах хлорки и старой тряпки.

— Вот скажи, Нюра, зачем мы каждый день драим полы по несколько раз, да еще и с хлоркой? В эту часть здания все равно не пускают посетителей.

Где-то между словами “драим” и “хлорка” я уже пожалел о своем вопросе. Нюра выпрямилась, оперлась на швабру, оттопырила могучее бедро и уставилась на меня, как бык на матадора.

— Во-первых, …

Твою ж мать! Ответ еще и развернутый, из нескольких пунктов.

— … драим не “мы”, а “я”. Вы же, делаете вид, что истории болезней заполняете. А во-вторых, если Антон Генрихович не прослезится от хлорки, то ближайший месяц жрать мне будет нечего. Вот это я знаю. А в части причин и санитарных нормативов вам, дипломированным, виднее.

Наш главврач, Антон Генрихович, последние дни с соплями ходит, поэтому старайся — не старайся — хлорки он не почувствует. Эта острота так и осталась ухмылкой на губах: озвучить ее вслух я постеснялся — Нюра явно не в настроении. Чтобы как-то снять напряжение, я поделился хорошей новостью:

— Говорят, тушенку привезли. Свиную.

Нюра засмеялась.

— Кто говорит? — прыснула она. — Я же тебе с утра и сказала, забыл? Эх, Костик…

Хоть бы и так. Главное — повеселела. В больнице бодрость духа — высший приоритет. Мне на субординацию плевать: пусть медсестра называет меня “Костиком” — ерунда. Тем более, я лет на десять младше. А вот за “делаете вид” обидно: пришли анализы, дурных вестей — как воробьев на теплотрассе.

— Напомни, “Шершнев” — это кто? — спросил я у Нюры. У нее память на фамилии лучше, хотя скорее процедурит чаще — вот и выучила.

— Мелкий лысый из четвертой.

— Тесей, что ли?

— Он самый.

Ох, беда. ЭКГ, кровь, пробы… И лечить нельзя: того и гляди что-нибудь откажет. И не лечить нельзя: все-таки “буйный”.

Нюра прислонила швабру к стене и устало бухнулась на стул. Ситцевое платье высоко вздымалось, с каждым вздохом приоткрывая то, что в конспектах значилось как “mammae (лат.)”.

— Умаялась. Плесни-ка чаю.

Пока я возился с кипятильником, напарница по дежурству легко разгадала причину моего расстройства:

— У Шершнева плохие анализы?

Я молча кивнул и протянул Нюре кружку. Она сделала глоток, сжала губы и добавила холодной воды.

— Жалко его, — сказала она, — нормальный мужик. Когда в правильной реальности находится, так с ним и поговорить приятно: типичный интеллигент с рабочей специальностью третьего разряда. Он и не буянит-то особо, так, про Грецию рассказывает, да все про какую-то черную метку талдычит.

— Сейчас интеллигенту тяжело, — посочувствовал я. — Надо или в книгах спасаться, или прямая дорога в наркодиспансер. Или к нам. А что за метка?

— Кто его знает? Говорит, знак Аида.

В детстве я не сильно увлекался мифологией. Единственный источник информации — Союзмультфильм. Прокруст, Минотавр и черные паруса… — вот, собственно, и все, что я знаю о Тесее. Почему он? Что может быть общего у пациента с древнегреческим героем?

Нюра вздохнула. Это был такой показательный женский вздох, служащий для привлечения внимания. Игра началась: я должен угадать причину и задать правильный вопрос. Нюру я знаю давно, потому ответ нашел сразу:

— Вспомнила Борис Палыча?

— Ага, — резанула Нюра по ушам своим южным “Г”.

Долгое время главой больницы был Борис Павлович Бутько. Человек добрейший, но по молодости лет наивно выбравший психиатрию как способ помогать людям. Рассказывали, что однажды в больницу поступил однополчанин Борис Павловича с тяжелой формой ОКР. Доктор проводил с другом дни и ночи: они вместе гуляли, делали зарядку, обливались талой водой. Главврач почти отказался от стандартных препаратов и выписывал больному только снотворное и витамины. Порой другу становится лучше, но зафиксировать состояние не удавалось. В конце концов, Борис Павлович сдался и вернулся к консервативному лечению. После этого случая главврач стал экспериментировать. У него всегда водился пациент на “альтернативном врачевании”, как говорил медперсонал. Подобно средневековому целителю Борис Павлович “заговаривал” болезнь, часами общался с испытуемыми, выманивая наружу их демонов. Иногда получалось, но редко.

— Надо поискать Куна, — резюмировал я свои размышления. — Может, где-то в “Легендах и мифах” найдется ответ, чем заменить нейролептики.

***

Обложка книги стерлась, название проще прочитать на ощупь. В первом же абзаце сразу полный… абзац. Отец Тесея, Эгей, жил в другом городе, да и само родство под вопросом: в одну ночь у Эфры (матери будущего героя) гостили сразу двое — Эгей и Посейдон. Вообще, отношения с отцом, мягко говоря, не сложились. По наущению колдуньи Медеи Эгей пытался отравить Тесея, не сразу узнав повзрослевшего сына. По возвращении с Крита Тесей забыл сменить паруса, и Эгей бросился со скалы. Налицо вина за смерть отца, хотя…

С личной жизнью тоже не задалось: Ариадну забрал Дионис, Антиопу на глазах мужа убили амазонки, Федра повесилась, а Елена была еще ребенком.

Зато в парнокопытных недостатка не было: Марафонский бык, Этолийский вепрь, Кроммионская свинья. Все огромные, свирепые и злые.

Но Минотавр — опаснее всех. Первобытная мощь! Полубык-получеловек, вызывающий хтонический ужас перед чем-то сверхъестественным и одновременно сакральным. Если враги на Коринфском перешейке (Синид, Скирон, Прокруст) были всего-навсего разбойниками, то Минотавр — это символ Крита, достояние цивилизации более древней и могущественной. Победа над ним требует не только силы, но и духовного преодоления: ты становишься героем для греков, но злодеем для критян. Совершаешь великий подвиг, но скрываешься, избегая возмездия; дырявишь днища вражеских кораблей и уплывешь ночью, как бандит… Утром Минос, узнав о случившемся, заберется на танк возле Белого Дома и провозгласит:

— Объявляю незаконными все поступки этого Тесея. Уверен, органы местной власти будут неукоснительно следовать конституционным законам.

Я проснулся в поту. Седовласый Минос по инерции вещал где-то в недрах лабиринта моего разума. Все-таки книга не только лучший подарок, но и отличное снотворное.

***

Странный “от лекарств” вышел на связь в аккурат во время утреннего обхода.

— От всех по возможностям! — кричал он на санитаров. — От всех!

Вопреки распространенному заблуждению, абсолютное большинство пациентов психиатрических больниц тихие, я бы сказал — унылые. Это угнетает. А потому я не спешил с уколом и с любопытством наблюдал за перформансом, хотя тот и не баловал разнообразием диалогов.

— От всех по возможностям! — повторял больной снова и снова. — От тебя, тебя и тебя.

Странный “от лекарств” тыкал высушенной рукой во всех, кто находился в палате.

— А что взамен-то? — вмешался я наконец.

Пациент загрузился. Кажется, так далеко в своих думах он не заходил. В поисках ответа Странный “от лекарств” посмотрел в окно, затем уставился в потолок. Где-то между трещинами в штукатурке ответ все-таки нашелся:

— От всех по возможностям, каждому — по паре белых тапок!

Хоть что-то…

Успокоив баламута, я переключился на Юрия Степановича. Высокое давление обеспокоило меня: 150 на 110 — это не шутки, надо принимать меры. Волновать больного в таком состоянии опасно.

После обхода я отправился в ординаторскую.

— Ыи! — пробасило где-то за дверью.

“Да, времена изменились, — заочно согласился я, — больше никаких «иЫ!»”

***

Так бы и плюнул на эту затею, честное слово, если бы не Галина Аркадьевна. Жена Тесея приехала первой электричкой и была едва ли не единственным посетителем в тот день. Миниатюрная, с тросточкой, она жестами и мимикой очень напоминала мужа: тот же добрый прищур на один глаз, та же наклоненная голова во время разговора. Я просто не мог упустить возможность пообщаться.

Вместо стандартного “наблюдаем”, я сообщил и о давлении, и об анализах. Галина Аркадьевна расстроилась, но поблагодарила за честность.

— После того как Степан Степанович умер, у Юры давление стало скакать, — поведала жена. — Один раз даже скорую вызывали.

— Степан Степанович, как понимаю, отец?

Галина Аркадьевна кивнула.

— Мегаломания, случайно, появилась не в то же время?

— Нет, — возразила Галина Аркадьевна. — Юра стойко перенес смерть отца: сам организовал похороны, сам со всеми договорился. Давно это было, еще до Чернобыля. С тех пор раз в год навещает, снег чистит. А “странности” только этой зимой началась.

— А что произошло зимой? Может, что-то травмирующее, вроде... — я судорожно пытался придумать примеры, но вместо адекватных вариантов в голове крутился лишь бой с быком.

Галина Аркадьевна грустно отшутилась малоизвестной цитатой Жванецкого, после чего попросила о личной встрече с мужем.

— Потребуется разрешение главврача, — вздохнул я.

Антон Генрихович был вспыльчив, требователен и почему-то не любил домашних животных. Однако эти недостатки с лихвой компенсировались решимостью. Подходить к нему с одним вопросом дважды не требовалось — редкое качество для руководителя.

— Все любят пироги и котят, — сказал он, услышав просьбу Галины Аркадьевны, — но пирогов с котятами не любит никто.

Пока я разгадывал гастрономический ребус, Антон Генрихович пробежался по истории болезни и пояснил:

— Разрешаю. Положительные эмоции не повредят, но не перебарщивайте!

Низкие люди склонны к суете. Увидев жену, Юрий Степанович преобразился: он засеменил к Галине Аркадьевне навстречу, словно боялся, что та уйдет. Я не слышал беседы, но жесты говорили сами за себя: Она рассказывала про передачки, Он заглядывал в пакет и отмахивался; Она трясла пучком свежей зелени, Он показывал в сторону столовой; Она проявляла заботу, а Он просто радовался, что Она рядом.

Все переменилось в один миг, быстрее, чем сбегает кофе из турки. Ни с того, ни с сего в стенах больницы заскакали кентавры:

— Они были повсюду! — Тесей на повышенных тонах описывал события давно минувших дней. — Разве мог Пирифой защитить всех? Ему требовалось подкрепление.

Привыкший к резким перепадам настроения пациентов, я среагировал молниеносно:

— Мы с Галоперидолом спешим на помощь!

Пирифой — неоднозначная фигура в жизни Тесея. Лучший друг, который помогал царю Афин во многих походах, но при этом втягивал героя в авантюры. Одна из них закончилась плачевно — оба попали в плен к Аиду. И если Тесея спас Геракл, то Пирифой так и остался в подземном царстве.

Я отвел пациента в палату и вопреки инструкциям и здравому смыслу полез к Тесею с расспросами, пока он еще не превратился в Юрия Степановича.

— Пирифой… Расскажите, что стало с Пирифоем?

— Нас пленили. Хотя Плутарх и Павсаний расходятся во мнении, где именно мы попали в ловушку…

— Причем тут Плутарх?! — не понимал я. — Разве вы сами не помните?

— Я погиб, а потому могу судить о своей жизни только по летописям.

Я терялся в беседе. Порой Тесей рассказывал так логично, так правдоподобно, что я забывал, в каком веке нахожусь. Но сейчас он отстранился и нес ахинею:

— Всю жизнь я искал не то и искал не там. А когда не нашел, то решил умереть. Как отец.

Я плохо помнил миф о смерти Тесея, к последним страницам сон уже начисто лишил слова смыслов, оставив лишь типографскую краску. А потому пусть разбор эпизода станет моим домашним заданием. Но с Пирифоем надо закончить.

— Где сейчас ваш друг?

— Если вы о Пирифое, то он остался в Афганистане. Навсегда.

Градус абсурда зашкаливал. Я понимал, что не вывожу одновременный анализ двух реальностей, и задавал вопросы наугад:

— У вас еще есть друзья? Может, Геракл?

Услышав это имя, Тесей сжал кулаки.

— Всю жизнь… — сказал он с нескрываемой злобой, — всю жизнь меня сравнивали с Гераклом. “Геракл то… Геракл се… У него на счету уже девять подвигов, да каких! А ты все со свинками борешься”. А я сражался за Аттику! Какая разница с кем? Кто мешал, с тем и сражался. Нет маленьких подвигов, есть неблагодарность.

Тесей горько усмехнулся. Кажется, в этот миг мы оба находились где-то в Афинах. Вечно лазурное греческое небо отражалось в вечно лазурном море имени Эгея. Я чувствовал, как каждая новая победа приближала царя Аттики к поражению. Первому и последнему.

— И ведь он спас, — печально заключил Тесей. — Из самого Аида. Просто пришел и спас. Геракл со мной не соревновался: настоящим героям это не нужно. Он все делал играючи: дружил, любил, получал разряды — четвертый, пятый, метил даже на шестой…

Галина Аркадьевна дождалась, пока я прогоню кентавров. Она написала на листке телефон соседки и попросила звонить в любое время — все равно у обеих бессонница. На вопрос про метку Аида, только пожала плечами.

Позже я несколько раз звонил Галине Аркадьевне, сообщал о новых анализах и самочувствии мужа. Пытался расспрашивать о друзьях и работе, но биография Юрия Степановича не отличалась оригинальностью. Родился на севере области, отец — фронтовик, мать — учитель. Школа — техникум — армия — работа. Благодарность за строительство ГРЭС в Добрянке. С первой женой развелся быстро, а с Галиной Аркадьевной живет больше тридцати лет. Детей нет. Гордится, что зовут как Гагарина. На эпитафию наскрести можно, но чем он похож на Тесея?

***

Мы готовились к обходу. Погода за окном была недостойна упоминания — негоже в июне так по-осеннему моросить.

— Поздравь меня, Нюра, я вчера дочитал Куна. Всего.

— Узнал про метку Аида?

— Не-а. О ней ни слова.

— Тогда с чем поздравлять-то?

Пациенты делятся на два типа. Одни воспринимает дежурный вопрос о жалобах как знак вежливости. Что-то по вроде “How do you do?” — “I’m fine, thank you”. Другие считают этот вопрос призывом к действию и перечисляют все, что вспомнят: как спали, что ели, когда и по какому сходили, сколько слов в кроссворде разгадали. Истина же, как всегда, примостилась где-то посередине: с врачом общаться надо, но так, чтобы он не уволился.

— Жалобы имеются? — спросил я в очередной раз за утро.

— иЫ-Ыи! — пробасил пациент.

Ах да, есть еще третий тип — те, с кем общаться вообще не получается.

— Кунгуров! — зашумела Нюра. — Что-то болит? Покажи на себе: голова, бок, желудок…

— иЫ-Ыи! — повторил больной.

Кунгуров, значит… Я пробежался по анализам — жить будет, лекарства переносит хорошо, только они не в коня овес. Пока Нюра преодолевала языковой барьер, меня осенило:

— А знаете, — сказал я на полном серьезе, — вы абсолютно правы: ни “иЫ”, ни “Ыи” порознь не жизнеспособны. Только борьба противоположностей, только их синтез ведут к развитию.

Нюра посмотрела на меня, как… на пациента. Но осуждающий взгляд коллеги меня не смутил, и я выцедил еще несколько тезисов в духе гегелевской диалектики. Жаль, они получились более косноязычными. Напоследок я сжал кулак как Че Гевара и подытожил: “будущее за иЫ-Ыи”. Пациент смотрел на меня как на мессию. Ему бы сейчас флаг всучить, а лучше — швабру, он бы весь корпус вымыл.

***

— В четвертой охотятся, — доложил санитар. — Принять меры?

— Ага, разогревай сковороду — скоро стейки жарить будем.

Больничный юмор как пониженная передача на Ниве, без нее через вспаханные будни не проедешь. Но санитар даже не улыбнулся. Тревожно за него — когда-нибудь в промозглый осенний четверг забуксует, сядет на… стакан.

— Разберусь, — ответил я и отправился на охоту.

Тесей медленно пробирался по высокой траве, выслеживая огромного зверя. “Марафонский бык,” — со знанием дела подумал я. Над головой сплелись кроны вековых дубов, под ногами чавкал потертый больничный линолеум.

— Я подошел к ручью, — шепотом произнес Тесей. — В кристальной воде не разобрать отражения — стремительный поток сносит его вниз по течению.

Все-таки завидная фантазия у мужика, ему бы сказки писать.

— И вдруг вижу, — Тесей выпрямился и уставился сквозь стену, — на другой стороне стоят телята, кудрявые, ушастые. Смотрят на меня огромными черными глазами и ничего не боятся. Разве должны детеныши самого большого и сильного животного в лесу бояться? К сожалению, должны! Ведь я — человек, и это не всегда звучит гордо.

Надо бы заканчивать спектакль, пока не появилась пятисот килограммовая мамаша и не забодала всех вокруг. Но вдруг театральное представление переродилось в мюзикл.

— Это святое и грустное место, — бормотал Тесей. — Мне понятна твоя вековая печаль, Беловежская пуща.

“Зрители” засуетились: странный “от рождения” стал размахивать руками как дирижер, а странный “от лекарств” раскачивал головой. Тесей негромко запел:

— Многолетних дубов велича-вая стать, отрок-ландыш в тени чей-то клад стерегущий… Дети зубров твоих не хотят вымирать…

На рефрене защипало кадык. Естественная реакция вегетативной нервной системы на сильные эмоции. Вот так обыденно, по-научному я объяснил влияние песни на свое физическое состояние. В декабре прошлого года нам не менее обыденно объявили об упразднении СССР. С тех пор те, кто нервами покрепче, привыкают капитализму за стенами больницы.

— Беловежская пуща… — пропел сводный хор четвертой палаты.

***

Юрия Степановича больше никто не навещал: Галине Аркадьевне ездить далеко, а других близких родственников у него не было. Припадки становились все реже, последний, как сейчас помню, пришелся на день летнего солнцестояния. Переродившись в Тесея, пациент вновь перенесся сквозь пространство и время и очутился на горячих камнях Акрополя.

— Посланники Миноса рассматривали девушек и юношей, как скот на базаре: щупали руки, хлопали по спине, выбирая самых здоровых и сильных. Всего взяли четырнадцать человек. Молодых, красивых, заплаканных, их вытолкали на центр площади для всеобщего обозрения. “Они — плата за ваши грехи,” — кричали воины. Я мог расправиться с отрядом критян в одиночку, но отец остановил меня. “Наблюдай, — сказал он, показывая на горожан, что столпились вокруг, — ты будешь их царем, ты должен их чувствовать.”

Как и всегда, в Акрополь съехались торговцы и гости из всех двенадцати городов Аттики. Во все времена свободолюбивые греки ценили независимость и общались с соседями лишь по необходимости. Они терпели друг друга, понимая, что война еще хуже. Но в тот день не было афинян, мегарцев или жителей Элевсина. Были люди, объединенные общей болью, говорившие на одном языке и скорбящие о детях Греции.

— Единение и скорбь — вот что я увидел! — Тесей стоял посреди палаты-площади в сандалиях поверх носков. — И тогда я осознал: мне нужно трудиться и совершать подвиги не для славы и почестей, а чтобы и впредь видеть единство греков.

Тесей много сделал для благополучия Аттики. Он лично обошел все малые общины и уговорил объединиться вокруг Афин. Тесей основывал города, защищал окраины от набегов, учредил Истмийские игры, но…

— Они привыкли. Я уходил все дальше, сражался все яростнее; побывал у амазонок, сплавал за руном. А в это время они грызлись между собой. Патриотизм, основанный на подвигах и величии, сломался при же первом поражении. Пока я был в плену, они нашли новых царей, полюбили новых богов, забыли меня. И я их проклял!

По иронии судьбы Тесей — не только автор закона об остракизме, но и его первая жертва. Народ Афин прогнал героя, объединившего Аттику. Потеряв цель, Тесей, кажется, не особо цеплялся за жизнь: царь Скироса Ликомед смог столкнуть могучего воина со скалы. Скажете, повезло?

Юрий Степанович почти перешел на крик. Реальности вновь перемешались: союз древнегреческих полисов внезапно стал социалистическим, а стимфалийские птицы превратились в мессершмитты.

— Единение и скорбь, — повторил Тесей. — Они важнее парадов и демонстрации новейшего межконтинентального оружия. Если бы мы помнили, если бы мы скорбели, тогда не было бы отдельно русских, белорусов, казахов, украинцев. Но мы забыли, и получили метку Аида!

***

Нашел в библиотеке Плутарха. Чем больше я узнавал о Тесее, тем глубже понимал, насколько несчастной была его жизнь: смерть отца, жены и сына, плен, потеря друга, изгнание из Афин… Судьба героя — это путь от одной трагедии к другой с перерывом на подвиги. Мы помним достижения, грамоты, дипломы об окончании; помним белые полоски на черном, но не черные на белом, хотя последних порой большинство.

Я не знал, как помочь Юрию Степановичу. Спрашивал о детях, но чего-то развернутее, чем “Бог не дал”, не добился. Поднимал вопрос о войне, но Юрий Степанович только отмахивался. За какую ниточку потянуть? Что важнее: отношения с отцом, с женщинами или Родиной? Где спряталась та самая метка, что окончательно сломала ему жизнь: распад СССР или, может, семейная тайна, которую они с Галиной Аркадьевной от всех скрывают?

Как-то после планерки меня задержал Антон Генрихович.

— Проверял назначения Шершнева, — сказал главврач, — так понимаю, доза снижена из-за плохих анализов?

Я подтвердил догадку начальника.

— Больше не снижайте — есть протоколы. Наша задача — лечить ЦНС. Заболит сердце — отдадим кардиологам, откажет печень — займутся гепатологи. Но наша задача — ЦНС, — повторил главврач, выделив каждую букву в аббревиатуре будто штампом.

— Хорошо. Однако, почему бы не попробовать что-то еще. Говорят, Бутько…

— Забудьте! — резко оборвал Антон Генрихович. — На закате карьеры он раскаялся за излишнее увлечение психологией вместо психиатрии. Единственный вывод, к которому пришел Бутько после многолетних экспериментов, — триггеры случайны, они не поддаются анализу. Те немногие “победы”, что у него были, — тоже случайность. Все равно что попасть тапком в кота: в теории, конечно, возможно, но на практике — ты эту заразу даже не найдешь.

Я и сам склонялся к такому выводу, но до разговора с главврачом гордость и азарт не давали мне признать поражение. Я мучился. Зато сейчас как священнику исповедался. Наверно (я ведь не знаю, каково это).

Работа пошла своим чередом. Да, иногда мы созванивались с Галиной Аркадьевной, но скорее по привычке. Когда Юрия Степановича перевели в кардиологию, я отнесся к этому стоически.

***

— Слышал, Кунгурова выписали? — Нюра швыркала горячим чаем как пылесос.

— Ты ведь знаешь, у меня беда с фамилиями…

— Который “ИЫ”. Его Антон Генрихович вел. Представляешь — заговорил!

Не представляю. Впервые вижу, чтобы с такими отклонениями началась ремиссия.

— Где он?

— Только что ушел.

Я побежал к выходу. Выскочил как есть: не хотелось пачкать сменку, но переобуваться долго. Во дворе никого не было, и я добрел до калитки. На другой стороне улицы стоял Кунгуров: высоченный, улыбчивый, здоровый во всех отношениях.

Раз уж вышел, раз без обуви, то надо хоть покурить. Остановка через дорогу то пропадала в сигаретном дыму, то появлялась вновь. На перекресток завернул пучеглазый львовский автобус. Казалось, запах от его ребристых поручней доносился до самой больницы. Кунгуров засуетился, завертел головой. Мы встретились взглядами: я кивнул, а он вскинул кулак как Че Гевара.

***

Юрия Степановича не стало в сентябре. Одна из миллиарда причин оказалась решающей. Галина Аркадьевна позвонила мне домой, когда я только вернулся со смены.

— Сегодня ночью, в 1:40, — сообщила она без лишних деталей.

— Я чем-то могу? — спросил я столь же лаконично.

— Не стоит.

Прежде чем мы попрощались в последний раз, Галина Аркадьевна сказала:

— Его похоронят рядом с отцом. Вчера договорилась на кладбище. Вы знаете, Константин, кажется, я нашла знак Аида.

Последняя фраза прошла прямым уколом в четвертое межреберье. Сердце заколотилось так, словно куда-то опаздывало.

— Степан Степанович, отец Юры, ведь до Праги дошел. Впрочем, это неважно. Все важно… Свастику на кресте закрасили, это главное. Жаль, раньше не заметили.

 

Все-таки странный термин “мания величия”, не всегда он уместен. Если спросят меня: “разве пациент был похож на Тесея?”, я отвечу: “а разве нет?”