Невыносимая плавучесть бытия

— Раз! — кричала с высоты табурета Римма Семеновна, бывшая учительница черчения, а ныне — сертифицированный тренер с почетным позолоченным свистком, висящим на шелковой розовой ленточке на ее широкой груди. — Локти выше держи!

Вадим Порфирьевич Сухоруков лежал в зале на вытертом ковролине, упершись шерстяными носками в изножье дивана. На глазах у него были новёхонькие плавательные очки, а грудь упиралась в рыхлую декоративную подушку, подложенную для “имитации подвижной среды”. Руки его, худые и покрытые светлым пухом, не слишком ритмично резали пыльный комнатный воздух.

— Не сучи ногами! Воображай зыбь! — доносилось сверху.

Вадим тяжело выпустил струю воздуха в пыльный угол между сервантом и роутером, и вытянул руки перед собой. Лопатки свело.

— Вадим Порфирьевич! Да что ж ты дергаешься как муха в киселе! Вдох носом, выдох — всем телом. Раз, два, глиссируем!

 

В Верхней Подшибяке “большой воде” теперь взяться было неоткуда: когда-то широкую местную речку загнали в бетонную трубу, а старое городское водохранилище вот уж как десяток лет было сдано в бессрочную аренду под склад щебня. Была еще пара озер, которые чуть позже пересохли самостоятельно, оскорбленные небрежностью районного Водоохранного Управления.

Однако норматив по плаванию брассом и вольным стилем никто так и не отменил — начальство было пока не в состоянии признать сей казус. А уж если в райцентре каждый год закладывается бюджет на Речную полицию и начисляют выплаты на ремонт мостов и замену буйков — значит и стихия по бумагам обязана быть в полной исправности, а сотрудники аттестованы.

В сезон “половодья” согласно Декрету о муниципальной службе, каждый чиновник среднего звена, отслуживший пять лет, обязан был подтвердить устойчивость на воде, чтобы сохранить свою должность. 

“Служащий без навыка плавучести, — гласил пункт 12.1/2 устава – также морально уязвим перед кризисными течениями”.

 

— Выше! Греби, Порфирьевич! Греби! Пальцы лодочкой, не веером. Загребай монолитно, будто стопку неразобранных отчетов со стола подхватываешь! — продолжали раскатисто звучать возгласы тренерши. — Представь, что через толщу дефицита бюджета пробиваешься к Федеральной субсидии!

Аттестация была назначена на эту пятницу, в пустой чаше бывшего бассейна «Горный Дельфин», где вместо воды по кафельному дну плескалось лишь тусклое сухое эхо.

— Давай! Не селедкой по дну волочись, а лебедем выгибай хребтину!

Вадим Порфирьевич сдирал локти о ковролин и панически боялся утонуть прямо здесь, под бронзовой старой люстрой с единственной горящей лампочкой. Всякий раз, когда Римма Семеновна дула в свой свисток, ему казалось, что ковер разверзается и тянет его в вековую пыльную пучину, на илистом дне которой, среди скрепок и обгрызенных колпачков от казенных ручек, похоронены такие же неудавшиеся пловцы.

Но хуже сухого плавания было другое. В груди у Сухорукова, прямо под левым ребром, ворочался тяжелый шершавый окатыш. Там гнездился Олег Мелентьевич. Десять лет назад они вместе открывали логистическую контору. Вадим продал дедовскую двушку, взял несколько кредитов и вложил всё до копейки, веря, что строит фундамент для своего будущего. Сначала дела шли неплохо: заказы множились, деньги крутились, Вадим заработал на машину, а потом даже смог позволить себе собственную холостяцкую квартиру. Олег тогда казался человеком, с которым можно было идти хоть в разведку, хоть в ипотеку. Он занимался переговорами, вёл расчёты и убеждал клиентов, что в бизнесе главное — доверие. Вадим тоже доверял ему безоговорочно. Но спустя пару лет Олег неожиданно переоформил все займы на партнера, повесил на него все недостачи, предварительно обналичив остатки на счетах через фиктивную компанию, и исчез, оставив Вадима один на один с коллекторами, судами и тремя микроинфарктами матери.

Сухоруков выкарабкался чудом: сначала загнал машину перекупщикам, потом — однушку, причём так спешил рассчитаться с кредиторами, что отдал её заметно дешевле рыночной цены. Но этих денег всё равно не хватило. Тогда мать настояла, чтобы он взял кредит под залог её квартиры. Этими деньгами удалось закрыть оставшуюся недостачу и оплатить судебные издержки.

Так он и перебрался к ней в Верхнюю Подшибяку. Устроился перекладывать бумажки в местное Природоохранное Управление, чтобы потихоньку закрывать этот последний кредит.

 

— Дыханье не задерживай! Чересчур зажмешься — тут же посинеешь как гербовая печать! Мне потом что ли объяснительные строчить, что у меня специалист насухую от асфиксии скопытился! — гремел голос сверху. — Не плюхайся животом об пол! Скользи!

 

Вадим пытался скользить.

 

С тех пор прошло уже семь лет. Он не то чтобы совсем опустил руки: он покупал продукты по скидкам, чинил старые ботинки, вовремя вставал и ходил на работу, а через два года умудрился получить небольшое повышение. Просто всё это происходило как-то в стороне от настоящей жизни, которая, по его убеждению, закончилась после бегства Олега. Даже расплатившись с долгами Вадим не стал искать другую, более интересную, работу, хотя образование и опыт позволяли. Не пытался завести новые знакомства и не ездил дальше районного центра. Он словно решил, что после такого предательства ему от судьбы уже ничего не нужно. Даже старый продавленный диван в маминой квартире он не менял: не из экономии, а потому, что на нём было удивительно сподручно лежать вечерами и размышлять, как несправедливо с ним обошлась жизнь.

 

— Ты, Порфирьевич, когда-нибудь видел, чтобы человек с таким напряжённым лицом хорошо плавал? Ты даже на ковре умудряешься тонуть. Расслабься хоть немного, смотреть больно.

 

Вадим старался расслабиться.

 

Олег объявился пару месяцев назад. Разыскал Вадима в интернете, прислал голосовое сообщение, в котором надсадно кашлял, сбивчиво извинялся и клялся, что он всё дескать не со зла: “Бес попутал, понимаешь. Эти деньги мне и счастья-то не принесли…” потом про жену, про непутевых детей, и в конце совсем потухшим голосом: “.. неоперабельную опухоль у меня нашли, представляешь. Дрянь какая-то в печени засела, и убивает… греховен был я, каюсь.. и Маринка-то ушла потом в итоге, да.. А я вот покаялся, в монастырь ушел, под Вологдой.. тут приют.. Тут тихо. Есть возможность подумать.. Покаяться.. Духовник велел прощения у всех просить, кого в землю я втоптал, иначе душа не развяжется, на тот свет благостно не уйдет.. ” С тех пор Олег писал каждую неделю перед пятничной молитвой: “Вадик, Христом богом, черкни хоть слово, что зла не держишь. Заклинаю. Каждый день раскаиваюсь.”

 

Вадим пытался простить.

 

Все семь лет он представлял себе встречу с Олегом. Как тот приползет на коленях к его дому, будет извиняться, плакать. Как Вадим спокойно посмотрит на него сверху вниз и скажет что-нибудь уничтожающее. Олег будет стоять перед ним с опущенной головой, вымаливая прощение, и Вадим великодушно скажет “Во мне нет обиды на тебя. Ступай”.

Он столько раз прокручивал эту сцену, что она стала почти частью его жизни.

Реальность оказалась иной. Никто не ползал перед ним в пыли. Не умолял. Перед взором Вадима лишь мелькали сбивчивые сообщения, светилось диалоговое окно и ужасно-нервирующе мигал курсор. Вот уже который вечер Вадим сидел перед экраном, пытался придумать что-то «уничтожающее». А пару раз даже честно начинал печатать: "Во мне нет оби..." или даже  “Я тебя про…”. Но пальцы деревенели. В памяти тут же всплывали мамины заплаканные глаза. Холодные пустые стены городской однушки с отключенным за неуплату электричеством. Свербил в носу застарелый запах одеяла, в которое приходилось кутаться, чтобы согреться. С дрожью вспоминались ночи, когда он спал одетым, боясь очередного звонка в дверь.

 

— Носки, носки натяни! Что они у тебя висят, как два безнадежных исполнительных листа? Руками активнее! Тебя в отделе субсидий пять лет учили из пустого в порожнее переливать, а ты две горсти воздуха зачерпнуть ладонью не в состоянии! — продолжали звучать где-то на фоне восклицания тренерши.

 

Когда он переехал к матери, жизнь как будто начала налаживаться. В ее квартире горел свет, мягко трещала конфорка газовой плиты и пахло жареным луком. Больше не нужно было спать в пальто. Мама ничего не выспрашивала, только суетилась у стола. Он иногда замечал, как она с беспокойством тайком разглядывала его ввалившиеся щеки, а потом подвигала к нему сковороду с картошкой и пристраивала рядом вилку: “Ты поешь, Вадюша, горяченькое ведь. Я маслица побольше положила, поешь…”.

Порой она уходила в ванную и подолгу включала воду, а потом отводила влажные красные глаза, пытаясь улыбаться сквозь слезы.

Сердце у нее окончательно не выдержало через полгода. А затем —  комья земли, стучащие о крышку гроба, и полная, оглушительная пустота.

Обида Вадима не уходила — она оседала на самое дно желудка плотным шлаком, мешая глубоко вздохнуть.

 

 

В понедельник Вадим задумчиво бродил по магазину, выбирая продукты почти наугад и раздумывая, что же ему делать.

— Сухоруков? — негромко окликнули его с другой стороны лотка с помидорами.

Сухоруков поднял голову. Перед ним стоял коллега из вышестоящей инстанции. Он энергично потряс руку Вадима.

— Здаро-ова. Как сам?

— Да ничего, потихоньку..

— Поговаривают ты отпуск на работе взял, чтобы к нормативу готовиться?

— Да, пытаюсь…

— А чего, это, того, не подпишешь просто… ну ты понимаешь…

— М? — вяло переспросил Вадим.

Собеседник наклонился к нему ближе:

— Ну ты же понимаешь, что норматив этот — цирк, чистая формальность? Никто тут настоящего плавания не требует. Есть определённые договорённости, — последнее слово он произнес почти беззвучно, поводя плечами и показывая пальцами характерный жест отсчитывания денег. — И у тебя в ведомости будет всё путём, так и запишут в протоколе: “Зачет. Стиль брасс, 50 метров без одышки”. Иди потом спокойно на повышение.

— Я подготовлюсь сам, — ответил Вадим, отстраняясь.

Его собеседник громко рассмеялся, а потом примолк под серьезным взглядом Сухорукова.

— Да уж. Странный ты товарищ. Ну ладно, если убьешься, хоть что-то новенькое по новостям услышим, — гоготнул мужчина вслед Вадиму, который уже двинулся в сторону касс.

Вадим стоял в очереди, механически сжимая и разжимая пластиковую ручку корзины. Дело было вовсе не в деньгах. Дело было в самом духе этой сделки. Семь лет назад всё началось ровно с таких же «договоренностей», с уверенного, дружеского похлопывания по плечу: "Вадь, ну не усложняй, чисто технический момент, ради общего дела срежем угол — я уже обо всём договорился". Вадим тогда один раз согласился закрыть глаза — и этот срезанный угол в итоге под корень резанул всё его будущее.

“Заплатить сейчас значит признать, что Олег победил. Признать, что мир и вправду держится только на подкупе и вранье. Нет. Не стану я платить за фальшивку!” — Убеждал себя Вадим, расплачиваясь за помидоры и молоко.

 

— Ничего, ничего. В сорок лет жизнь только начинается. Я из тебя еще такого спортсмена сделаю! Только ось не заваливай!

Римма Семеновна относилась к своей работе очень серьезно. Потому что Вадим был единственным ее настоящим учеником со дня получения сертификата. Услуги тренера по плаванию были не особо востребованы — ведь все предпочитали решать дела в «личном порядке» с комиссией. Однако Римма Семеновна всё равно рьяно развешивала на соседних домах объявления о частных уроках и верила, что просто не нашла еще свою целевую аудиторию.

Поэтому когда к ней в дверь робко позвонил сосед, попросил об одолжении, да еще и обещал заплатить копеечку за тренировки, она с небывалой для пенсионерки энергичностью приступила к обучению. Римма Семеновна приходила к Вадиму два раза в день проводить утреннюю и вечернюю тренировки:

— Локти выше! Ты не картошку перебираешь, а водную гладь покоряешь! — выкрикивала она, и на своем примере показывала, как нужно перебирать руками.

Вадим не мог повторить ни одного ее движения, и Римме Семеновне приходилось брать его под локти и помогать шевелить конечностями.

— Давай-давай, Вадим Порфирьевич. Сдашь вот экзамен, глядишь и в гору пойдут дела. Откроем с тобой секцию сухого плавания для муниципальных служащих. Будешь приходящим консультантом. — говорила она воодушевленно в конце каждого второго занятия.

Так продолжалось уже третью неделю.

Порой Вадиму казалось, что воодушевление Риммы Семеновны удивительным образом передается и ему. И вот он уже перебирал руками по паласу не просто ради принципа, а ради того, чтобы взаправду почувствовать стихию. Однажды на третьем круге гребков он поймал себя на том, что смотрит на пыльный пол под шкафом не с привычным бытовым безразличием, а даже с некоторым раздражением: “Надо бы отодвинуть, вымести паутину”.

— Раз! Два! Дыши, Порфирьевич! Сохраняй плоскость! У тебя амплитуда должна быть плавная, выверенная, как правильная лекальная кривая.

А порой Вадим был твердо уверен, что связался с сумасшедшей и она несет невпопад совершенную околесицу. А всё происходящее на коврике в зале — полный идиотизм. Поэтому чем ближе был день норматива, тем сильнее Вадим приближался к мысли, что может стоит всё-таки сдаться и заплатить.

— На спину перевернись! — скомандовала Римма Семеновна, постукивая карандашом по краю табурета. — Руки шире, грудную клетку не зажимай. Расслабься, говорю! Ты не в гробу лежишь, чтобы по швам вытягиваться!

Вадим растягивал руки по сторонам уставившись в выцветшие обои на потолке. Поза была дурацкая, беззащитная. Он чувствовал себя ежом, не к месту явившим миру мягкое розовое подбрюшье. Хотелось немедленно свернуться в клубок, рефлекторно втянуть голову в плечи, зажаться.

— Ну вот опять! — всплеснула руками тренерша. — Что ты выгибаешься-то, Вадим Порфирьевич! Ты почему миру не доверяешь? Ты на спине должен лежать так, будто на перине нежишься, а у тебя шея натянута, словно на эшафоте! Как будто кары небесной ждешь!

Вадим закрыл глаза, чтобы расслабиться. Но расслабиться не получалось. В ушах неприятно зудел ядовитый сиплый голос Олега. Очередное сообщение пришло утром, Олег больше не умолял и не заискивал:

Молчишь? Ну молчи, Вадька, молчи... Я перед тобой которую неделю каюсь, на брюхе ползаю, а ты сидишь и ждешь. Чего ждешь-то? На коленях приползти? Еще раз сказать, какой я подлец? Да знаю я, что подлец! Только не приползу — подыхаю я тут, не понимаешь, что ли?! А ты читаешь. Я же вижу, что читаешь. Читаешь и молчишь. Тебе наверно в кайф сидеть на своей тухлой кочке и упиваться: "Ах, какой я чистый, ах, какой Олег гад!" Праведник выискался. Нимб потолок Подшибякинский не царапает?! Я тут умираю, а он даже слова написать не может! Я виноват, я сволочь, но я перед Богом на коленях стою! И отвечу я ТАМ! А ты кто? Святой?! На десять лет обиды скопил и сидишь над ней, как кощей, чтоб ни капли не расплескать! Ну сдохну я без твоего прощения, и ладно. Так и быть. Только мне батюшка сказал: не прощающий — сам грешнее предателя в сто крат! Ты не меня наказываешь, Вадя. Ты себя закапываешь, лишь бы правым остаться!…

 

— Ну, чего замер-то!? — прикрикнула тренерша, щелкая секундомером. Бедра держи, а то на дно сейчас уйдешь!

— Я не могу, Римма Семеновна, — глухо отозвался Сухоруков, открывая глаза и поднимая на нее тяжелый взгляд. — Не могу. В груди давит. Тяжко мне.

— А ты не таскай в себе всякую дрянь! — отрезала сурово женщина после секундного молчания. — Вода тяжелых не любит. Вода только тех держит, кто в легкости жизнь проживает. Сделай вдох. Расслабь диафрагму и выдохни всё, что тебя беспокоит! Выплюнь! Гармония должна быть, баланс естественной плавучести. Если ты как наковальня напряжен, тебя никакой спасательный жилет не вытянет.

— Да как же я выдохну. Внутри засело. Жизнь мне сломали, понимаете. А я простить должен?! — не выдержав, неожиданно громко выкрикнул Вадим, его лицо было красным, а губы дрожали.

Женщина недоуменно уставилась на него. Присела рядом и ласково приложила руку ко лбу:

— Не заболел ли ты часом?

Пришлось объясняться и рассказывать ей всё с самого начала.

— А я всё никак в толк взять не могла, отчего ты, Вадим Порфирьевич, такой деревянный, тяжелый. Беда с тобой произошла, это да. Да я тебе знаешь вот, что скажу. Если уж не о спасении чужой души беспокоиться, так хотя бы о плотности тела своего тебе подумать надо. Вода злобы не терпит, злой человек сразу колом ко дну идет. В злобе веса много, надо облегчиться. 

— Как же облегчиться, если дышать не дает ирод?! Я гребу, а он мне на загривок садится и ноги свешивает.

— И что мне делать с тобой таким прикажешь, Порфирьевич? Так и потонешь ведь на глазах у комиссии.

Оба тяжко вздохнули.

 

С этого дня реплики Риммы Семеновны стали еще более образными. Как будто она пыталась не просто научить его плавать, а заставить выгрести из болота.

— Ты мне тут трагедию античную не разыгрывай, Сухоруков! У него жизнь под откос пошла, а он за поясницу держится! Чиновник в воде не телом держится, он наглостью держится! Греби, говорю, пока я тебе секундомером по копчику не выправила гидродинамику!

Вадим уже пожалел, что рассказал ей всё. Активность тренировок была несоразмерна объему сил мужчины. Казалось, он терял последние капли решимости. 

— Глаза от пола оторви! На меня смотри, а не в плинтус! Ты столько лет на мир со дна глядишь, привык уже, небось, ко всем трещинам в фундаменте. А тебе чтобы плыть не дно нужно, тебе горизонт нужен! Шею вытяни, подбородок вверх — и пошел, пошел, как ледокол по сухостою!

 

В среду вечером Вадим неожиданно для себя решил выйти, подышать свежим воздухом перед тренировкой и предварительно немного размяться, чтобы выдерживать темп тренерши. В общем тамбуре ему послышался голос соседки:

— … яблок купила вот, салат нашинковала, с морковью, кубики по пол миллиметра и изюм еще туда, ..

Вадим, наклонившийся зашнуровать ботинки, хмыкнул. 

— … Да не надо мне помогать, я сама справляюсь прекрасно! Питаюсь тоже нормально! Это здоровое питание!

Пауза.

— Ой, да что ты такое говоришь-то! Руки-ноги есть, работа тоже…

Пауза.

— .. нормальная. Не надо мне искать другую! У меня, между прочим, спортсмен на пятницу заявлен. Очень перспективный. Немного зажатый, но это вопрос техники.

Вадим встал и прислушался, приближая ухо вплотную к ее двери, но было тихо. Пенсионерка какое-то время слушала собеседника.

— Нет, не брошу я его. Я не для того сертификат получала, чтобы теперь на лавочке семечки лузгать.

Пауза.

— Даже не начинай опять, Наташ! Каждый день одно и то же, я и сама знаю как лучше! Но я еще нужна людям.

Пауза.

— Даже не уговаривай меня сейчас.

Пауза.

— Ты лучше это, через неделю звони. Сдадим норматив, там видно будет. А лучше сама приезжай, в лес пойдем, грибы собирать, там подосиновики зреют..

Вадим осторожно вышел, прикрыв за собой дверь тамбура.

 

В четверг вечером закончилась последняя тренировка. Римма Семеновна протерла очки тряпочкой, спрятала свисток в нагрудный карман и бросила оборачиваясь возле входной двери:

— Завтра натощак. И ногти на ногах остриги — лишние завихрения создают.

Вадим остался один в тишине квартиры. В свете прикроватного торшера аккуратно сложил в пакет весь обязательный инвентарь: плавки цвета застарелого асфальта, медицинскую справку с тремя круглыми печатями, и литровую бутылку с водой. Вода нужна была не для питья, ею по регламенту нужно было сполоснуть лицо у бортика, дабы продемонстрировать комиссии “знакомство с жидкой средой”. Пакет он поставил у зеркала в прихожей и сел на кровать ждать. Спать он в эту ночь не смог.

 

Наступило утро испытания. Сухоруков вышел заранее и двинулся на аттестацию пешком. Мимо прокатился облезлый автобус с зачеркнутой надписью на боку: “Океанариум приглашает” и припиской “Временно закрыт до поступления влаги”.

На облезлом мосту через бывшую речку он остановился у перил. Внизу возле кустов полыни две бродячие собаки пытались отнять друг у друга что-то в зеленом потрепанном пакете. Вадим потрогал через карман плаща вибрирующий телефон, видимо Олег опять прислал сообщение. Наклонился и с тоской посмотрел вниз, на высохшее русло. В голову пришла мысль: “Похоже мы оба сейчас где-то на дне, только один зачем-то нагладил стрелки на плавках”.

 

На входе в «Горный Дельфин» его встретил сам председатель комиссии. Он нервно вышагивал по фойе. Увидев Сухорукова, схватил его и потащил в дальний угол вестибюля.

— Сухоруков! Ты что творишь! Вся администрация гудит. Как ты сдавать планируешь?!

— Я подготовился, — ответил Вадим.

— Да знаю я, как ты подготовился. С этой полоумной чертежницей?

— Она профессиональный тре…

— Вадим! Тебе сорок с лишним лет. Зачем этот позор на глазах у молодежи? Ты на помосте себе шею свернёшь, а мне потом проверяющих по расследованию несчастного случая в администрации принимать. Говорю прямо: цена вопроса — сорок тысяч на благотворительный счет ассоциации ветеранов службы. И вопрос закрыт. Я тебе, считай, здоровье спасаю.

Вадим посмотрел на лоснящуюся физиономию председателя. Жилка на его шее нервно подрагивала.

— Нет, — твердо сказал Вадим.

— Ну смотри. Принципиальный какой. Принципы, знаешь ли, страховку не заменяют. Иди тогда к Аде на второй.

— Если что, мы тебе там маты подстелили, чтобы совсем не убился, — крикнул председатель удаляющемуся по ступеням Вадиму.

 

Ада Марковна, главный секретарь комиссии, сидела за столом, заваленном папками с надписями «Водная безопасность», «Аттестация плавсостава» и «Учёт буйковых сооружений». На краю стола стоял небольшой флажок с изображением дельфина. Сам дельфин был почему-то в спасательном круге.

Она выудила из стопки несколько бумажек и чинно подала ему на подписание: Заявление о добровольном участии в аттестации. Согласие на обработку результатов. Отказ от претензий в случае получения травм, ушибов, переломов, переохлаждения или иных последствий контакта с водной средой. Внизу мелким шрифтом было указано, что участник подтверждает наличие навыков самостоятельного выхода из водоёма при возникновении чрезвычайной ситуации.

Пока Вадим изучал и подписывал документы, она деловито напутствовала:

— Главное без самодеятельности, Сухоруков. Раз уж решились — плывите строго по фарватеру. Балансируйте локтями, не позорьте руководство. Последний кто сдавал в бассейне — Михаил Егорыч — в итоге запаниковал, начал тонуть прямо на поролоне, так его сразу и понизили до завхоза за потерю плавучего облика. После этого уж года четыре никто так не рисковал своим местом и не всходил на помост.

Вадим механически кивал. Она забрала подписанные документы из его рук и тут же сунула ему другую бумажку:

— И ещё вот это заполните. Предпочитаемый стиль плавания.

— Там по протоколу брасс же сдать обязательно. И вольный стиль по желанию.

— Ну так и пишите тогда. У нас для статистики требуется.

Вадим заполнил. Ада Марковна проверила все бланки, откинула крышку с печати, резко дыхнула на нее и заверила все документы.

— Отлично, можете идти в раздевалку, на первом этаже направо от главного входа по стрелкам.

— И телефон выключить! А то собьете нам всю гидроакустику в зале. — добавила она, крикнув вслед уходящему Вадиму.

— А она у вас работает? — обернулся он в дверях.

— Конечно. В прошлом году даже закупили новое оборудование. Правда, пока не подключили. Но в бюджете числится.

 

Выйдя за дверь, Вадим невольно провёл ладонью по затылку. Шея слегка побаливала после тренировок. Всё это принимало слишком серьезные обороты: он так и видел, как неудачно падает с помоста, как потом его вытаскивают с матов, а комиссия составляет акт о нарушении техники безопасности. Сорок тысяч за избавление от всего этого вдруг показались не такой уж большой суммой. Он даже остановился в нерешительности.

Из задумчивости его вырвал приглушенный голос Ады Марковны, доносившийся из-за двери:

— Привет, Людочка. Да, дела отлично. Еще два бланка мне выпиши пожалуйста. “Брасс, пятьдесят метров, без одышки”. Фамилию на карандашик, я потом сама впишу кого надо. Они все равно для протокола одинаковые…

У Вадима вспыхнули уши. Ада Марковна весело рассмеялась:

— Да-да. Не забыла. Из последнего добровольного взноса за плавание отложи на икру к Дню работника кадастра. Ага... Ага... Это спиши на буйки. Всё, дорогая, пошла протоколы штамповать, не отвлекаю.

Вадим постоял ещё несколько секунд, потом стиснул зубы и двинулся вниз по лестнице.

 

Душа в раздевалке, понятное дело, не было. Сухоруков переоделся, положил вещи на узкую лавочку. Рядом пыхтел ведущий специалист отдела недропользования — дородный мужчина с волосатыми плечами, судорожно втиравший в локти детский крем “для лучшего рассекания воздушных масс”.

Из складок плаща, висящего на стене, зазвонил телефон. Дородный мужчина, неодобрительно косясь на Сухорукова, надел шапочку, накинул на плечи полотенце, засунул под мышку пухлый конверт и вышел из раздевалки. Сухоруков глянул ему вслед — тот прошел прямиком в сторону кабинета председателя.

Вадим достал аппарат из кармана. Звонил не Олег. Звонил незнакомый номер.

— Алло? Вадим Порфирьевич? — голос в трубке был женский, утомленный. На заднем плане лязгали какие-то тележки. — Это из паллиативного отделения. Вы Сухоруков?

— Я, — с осторожностью произнес он.

— Тут пациент ваш.. то есть наш.. Олег Топилин. Он все утро медсестру дергал, телефон требовал. Сейчас под капельницей. Без сознания почти, заговаривается. Всё шепчет что-то. Вас требует. Вы ему кто вообще? Родственник?

— Нет, — выдавил Вадим. — Партнер по фирме… бывший.

— Ну так вот, — вздохнула сестра, как будто не услышав ответа. Он вас всё к телефону просит. Сообщение передать хочет. Давайте лучше я поднесу телефон, а вы послушаете. Я на громкую поставлю.

В трубке что-то зашуршало, а потом послышался негромкий хрип:

— Вадик. Вадик. Ты слышишь?

Вадим замер.

— .. ты на меня всё-таки не серчай за контору. И за сообщение мое последнее. Умираю я.. Не сдержался.. Ты всё молчишь.. Я уж и не знаю как к тебе подступиться.. Знаешь.. Я ведь тогда .. Я признаться должен тебе .. Последнее, что сказать хочу.. ну.. испугался просто. Мне полковник тот всё звонил тогда. Кх-Кха.. Говорил посадит обоих.. — раздавался шипящий голос с легкими присвистами, — если бизнес не закроем.. А я Вадя.. Да.. трус я, Вадя..  сбежал, можно сказать.

Олег закашлялся и продолжил надсадно: 

— Не оправдываюсь я, Вадик. Я знаю, что сделал. Прости, если сможешь. Не со зла я.. Я ведь… я ведь не думал, что так всё выйдет. Думал, ты кх-кх-кх-крепкий, справишься. Ты всегда справлялся. Думал и сейчас. Хррр… Христа ради .. изви..

Голос совсем утонул в похаркиваниях, что-то забулькало.. Послышались крики медсестры.

Вадим ещё некоторое время держал телефон у уха. Из динамика доносились короткие гудки, потом и они прекратились. Он медленно опустил руку и посмотрел на экран, словно ожидал, что Олег сейчас перезвонит и добавит что-нибудь ещё, что-нибудь такое, что окончательно расставит всё по местам.

Но ничего не последовало.

Вадим медленно опустил трубку. Спохватился, что ничего не ответил — так и молчал всё время в трубку. Только не было в этом молчании ни торжества, ни удовлетворения. Прямое столкновение с чужим страхом, чужой болезнью ошеломило Вадима.

Столько лет он носил в груди образ демонического предателя. Алчного гения финансовых махинаций, злодея жестоко растоптавшего его, Вадиковы, надежды на светлое будущее. А в трубку ему только что хрипел тот, кто украл чужую жизнь не из великого коварства, а просто потому что у него поджилки затряслись при виде чьих-то погонов. Он не придумал хитрого плана, не просчитал всё на десять ходов вперёд. Просто сбежал. Затаился как клоп. И подыхал он сейчас не в шелках на курорте, а на продавленном казенном матрасе под Вологдой.

Вадим чувствовал, что злиться на этого гораздо труднее, чем на прежнего Олега. Но это осознание удивительным образом не освободило Вадима. Оно придавило его пугающей тяжестью. Всё, на чем он строил свою жизнь эти семь лет — рассыпа́лось в прах.

 

— Сухоруков! На помост! — гаркнул в приоткрытую дверь кто-то из комиссии.

 

Вадим вздрогнул, выключил телефон и убрал обратно в карман плаща.

Как сомнамбула он прошагал по плиткам мимо трибуны, за которой восседало пять человек в строгих костюмах. Краем глаза заметил в стороне дородного мужчину, на фоне бассейна фотографирующегося с одобренным протоколом о сдаче норматива.

На трибунах собрались любопытные зрители, решившие поглазеть на настоящий «сухой заплыв». Они оживленно перешептывались.

Сухоруков остановился у бортика. На руки ему надели мягкие поролоновые валики, плеснули воды на лицо, и указали в сторону пьедестала, сооруженного в центре бассейна. По протоколу полагалось аккуратно «проплыть» до него по скользкому, такому же влажному, как лицо Вадима, кафельному мостику, подвешенному к потолку несколькими толстыми пеньковыми веревками. Слегка покачивающийся мостик должен был имитировать волны.

Пахло штукатуркой с едва уловимыми нотами хлорки. Члены комиссии перебирали бумаги. Председатель звучно отхлебнул из термоса и бросил пренебрежительный взгляд на Сухорукова.

Вадим посмотрел вниз. Из влажного отражения на него уставился печальный сорокадвухлетний мужчина в отглаженных плавках и поролоновых нарукавниках. Неожиданно он почувствовал себя ужасно глупым и голым среди всей этой толпы. Вокруг были люди, которые знали, как надо себя вести, кому заносить деньги, где поставить подпись и в какой момент сделать вид, что всё в порядке и всё по протоколу.

Он судорожно поежился и испуганно огляделся, ища глазами выход. Взгляд то и дело натыкался на пальцы, выставленные в его сторону, на лица, искривленные издевательскими улыбками. Мысли метались: возможно же было еще сослаться на давление, на больное сердце, да хотя бы на ошибки в регламенте...

Вдруг в центре одной из трибун он заметил что-то яркое — это была Римма Семеновна в пёстром салатовом спортивном костюме. Она сидела на краешке скамьи, поджав ноги, и сжимала в кулаке свой свисток. Розовая ленточка на её груди слегка подрагивала. Перехватив его панический взгляд, она широко ободряюще улыбнулась и выбросила вверх кулак с поднятым большим пальцем.

Жест получился такой энергичный, что она едва не потеряла равновесие и поспешно ухватилась за спинку стоящего перед ней сиденья.

Вадим невольно улыбнулся. При виде этой смешной милой женщины на сердце у него стало немного теплее. Он вспомнил, как она ползала рядом с ним по ковру несмотря на старые колени, как ругалась из-за неправильно поставленных лопаток. Обещала, что у него всё получится,  потом приносила какие-то методички, объясняющие, почему пока не получается. А в конце второй недели торжественно вручила ему новенькие плавательные очки.

Тревога чуть разжала пальцы. “Она ведь и правда старалась” — подумал Вадим. Несмотря на все свои строгие выкрики, она никогда не называла его неудачником. Возможно и правда верила в него. Пришла поддержать, а не просто полюбоваться на комическое зрелище, как остальные на трибунах.

Семь лет он убеждал себя, что его жизнь закончилась. А эта пожилая, пусть даже слегка сумасшедшая женщина, по какой-то нелепой наивности была уверена, что он способен на результат. Вадим посмотрел на председателя, на дородного мужчину, который уже о зрительские место, потом снова на Римму Семеновну. Ему стало неприятно от мысли, что сейчас он сбежит, а она останется сидеть на этой скамейке со своим блестящим свистком на розовом шнурке.

Вадим отвернулся от трибун, лёг на помост и приготовился к позору. С подбородка стекали последние капли и с тихим бульканьем ударялись о кафель.

“Черт с тобой, Топилин, — подумал Вадим, закрывая глаза. — И со мной черт!”

Сделал вдох. Потом длинный долгий выдох. Снова вдох. Грудь внезапно непривычно объемно наполнилась воздухом. Тяжесть внутри дрогнула.

— Начинайте! — рявкнули в мегафон.

Вадим поднял руки и принялся загребать, держа пальцы лодочкой. Он  осторожно продвигался по скользкой поверхности, постепенно ускоряя движения. Под ребрами что-то трепетало, сжимаясь в крошечный комочек. Тело устремилось вперед по влажному кафелю. Воздух вокруг стал гуще и жарче. Движения азартнее. Комочек с щекотным шуршанием трепыхался где-то в груди. Сухорукову оставалось несколько последних рывков до пьедестала… И в этот момент одна из веревок с громким треском лопнула. Мостик повело куда-то в сторону. Сухорукова повело вместе с мостиком. Из горла вырвался вскрик, выпустив наружу всё содержимое легких...

 

Он должен был рухнуть вниз с глухим шлепком о подложенные внизу маты. Но падения не случилось. Воздух под Сухоруковым оказался плотным и теплым, почти живым. Он подхватил его под грудь, как нагретая солнцем морская волна.

Поролоновые наручи соскользнули и полетели вниз, а Вадим остался наверху. Освобожденный от чугунного груза, потерявший всякую земную плотность, он плавно качнулся в воздухе в трех метрах над дном бассейна. Руки его сами собой сделали широкий, свободный гребок, ладони лодочкой зачерпнули утренний свет, падающий из потолочных окон, а ноги легко оттолкнулись от невидимых волн.

Члены комиссии разом перестали шуршать бумагами. Термос замер на полпути ко рту председателя. А Вадим плыл к пьедесталу, плавно, размеренно, без малейшего усилия вытягиваясь и сжимаясь в чистом безупречном брассе. И чувствуя, как с каждым новым выдохом из него окончательно вымывает остатки тяжелого застарелого осадка.

С трибун раздалось энергичное:

— Ноги! Ноги не забывай! Порфирьевич!