Не кричи, а то услышат.

Уверен, любой другой колодец, кроме этого, похож на узкий цилиндр, примерно два метра в ширину и глубиной около того. В нем обязательно должны быть трубы: из одних что-то вытекает, в другие втекает. Или, наоборот, ничего и никуда не втекает и не вытекает, зато ровно посередине и, наверняка, поближе к низу висит большой вентиль с круглой ручкой-штурвалом. В любом случае, ни в одном другом колодце точно нет высоченной арки, в которую с легкостью пройду не только я, но и еще пара желающих. Пожалуй, мы и за руки сможем взяться, чтобы в едином порыве безудержной, отчаянной глупости шагнуть в объятия чернильной тьмы. Ей-богу, ее даже фонарик не берет.

Я порылся в кармане, развернул скомканный лист и с помощью все того же фонарика перечитал короткую записку:

«Это знак! Выходи во двор, открывай первый от крыльца колодец, залезай и…»

На самом деле я помню странное послание наизусть. Несложно запомнить одно-единственное предложение, тем более такое… такое… странное. Ну как еще назвать записку на клочке резаной бумаги в клеточку, и буквами, слишком четкими и яркими для написанных от руки? Помню, но перечитываю в который уже раз.

Честно, я бы выбросил бумаженцию сразу, как только достал из ящика. Ну хорошо, почти сразу, ведь бросать бумажки на пол неприлично. Прочитал и выбросил — листовок от «Ваш компьютерный мастер Эдуард» в каждом ящике не один десяток, но вот слова:

«Это знак!»

Смешно. Я и вправду просил о знаке еще совсем недавно. Буквально умолял.

Неожиданно и разом все в моей жизни пошло наперекосяк. Директора новой, долгожданной работы посадили за взятку. Подумать только. Он же директор: хочет — берет взятки, хочет — не берет. А тут — раз, и туда, в эти самые не столь отдаленные места. Без хозяина фирма чрезвычайно быстро захирела, мигом, буквально за неделю, а я оказался на улице без работы и без денег. Моя девушка долго терпеть не стала. Она с трудом справлялась с нашим простеньким бытом, а уж безденежье не выдержала и вовсе. Взмахнула ручкой, сверкнула на прощание укоризненным взглядом миленьких глаз и исчезла в направлении будущего счастья. Увы — не со мной.

Дальше — больше. Последние ботинки, а денег на новые нет? Не беда, вот тебе отпавшая подошва. Забыл карточку и залез в автобус? Отлично! Интернет сегодня не работает, уж извини. Казалось, вероятности случайных, но непременно пакостных событий взбунтовались и решили во что бы то ни стало случиться, и не на этой неделе, а сегодня. Нет — вот прямо сейчас!

В конце концов, устав от бесконечных сюрпризов, я сел на любимый продавленный диван, откинулся на спинку, обхватил голову руками, взлохмачивая и без того неопрятную прическу, и прокричал куда-то в натяжной потолок:

— Боже, в чем я провинился?

Потолок промолчал. Наверное, не до конца осознал себя в почтенной роли. А я, приглядевшись, заметил черные маленькие точки на глянцевой поверхности, чуть вытянутые, словно росчерки гелиевой ручки.

«Похоже, скоро лопнет», — пришла в голову грустная, но верная мысль.

Что-то внутри меня тогда тоже лопнуло. Забулькало, закипело, как чайник на плите, чья крышка весело подпрыгивает и вот-вот окончательно слетит.

— Да какого же хрена! — закричал я. — Чем я виноват? Ну же, ответь. Дай мне знак!

Ну и вот он — знак!

Нет, я не рванул искать колодцы во дворе в тот же миг. Я не сошел с ума, да и объяснение нашлось очень быстро. Если честно, мне нравится выдумывать для событий объяснения, пусть странные и невероятные. Люблю, знаете ли, мысленно воскликнуть: «Ага! Вот оно как все на самом деле!» А тут и придумывать ничего не надо — бумажка, просто чья-то шутка. Строители в далеком восемьдесят девятом году решили, что перегородки из гипса, размазанного по деревянному каркасу, — очень классная идея. Гласность, все дела. Отчего на этаж ниже и на этаж выше слышно просто громкие разговоры, не то что крики. А орал я знатно, с чувством. Уверен, шутник услышал и решил, что будет очень здорово меня разыграть, чтобы не повадно было кричать в следующий раз. Я не купился — вот еще. Но и записку не выкинул. Она пролежала на столе рядом с клавиатурой всю неделю, а в пятницу где-то между очередной кружкой пива и полуночью вновь оказалась в руках. Предстала пред не очень ясные очи. Я долго мял ее, перечитывал, хотя что там перечитывать? Потом вдруг впал в пьяный безудержный угар, когда и море по колено, и проблем как будто и не существует вовсе. Вышел в пустынный ночной двор, накинув лишь ветровку.

Полночь посреди теплого июльского дворика, между тремя домами и проездом за самодельной парковкой, была на удивление тиха, приятна и одинока. Гуляки, что любят обсиживать скамейки, похоже, еще не устали от прогулки и не спешили принять дежурство у бабулек. А тех и след простыл с наступлением темноты, потому как ночью ходят всамделишные, а не выдуманные наркоманы. Ну и чудики, вроде меня: «Где там колодец, чтоб его так!»

Первым от крыльца нашелся узкий лаз на тротуарчике рядом с газоном. Судя по букве «К» на люке — канализационный.

«Этого еще не хватало», — подумал я.

Лезть в вонючую жижу в темноте сразу расхотелось, но алкоголь, вперемешку с неизвестным мне ранее чувством разнузданности, ощущением, что терять особо и нечего, пинком под зад толкнули вперед, и я, неожиданно для себя, поднял легкий рельефный блин, оказавшийся пластмассовым, а не чугунным. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, всему виной череда из крупных и мелких неурядиц — их оказалось слишком много, и приходили они слишком часто. Да и не за парапет же я шагнул, всего-то залез в канализационный колодец, даже не в камеру теплотрассы. Боже, какой же бред! О чем я думаю вообще?

Я ругал себя, уговаривал вернуться, а сам уже опускал ногу с последней ступеньки на бетонный пол.

«Выходи во двор, открывай первый от крыльца колодец, залезай и…»

— И почувствуй себя идиотом! — пробормотал я, осматривая железобетонные внутренности. — Ну, а что? Тоже хорошо — вышел из зоны комфорта, вырос над собой. Ну, да и хватит чудить.

Так я размышлял, выхватывая из тьмы очередной кусок серой, на удивление чистой стенки. Но стоило мне увидеть её, нет, ЕЁ, как все мысли сразу же вылетели из головы.

— Это ещё что?

Передо мной, руку протяни — и коснёшься, густилась непроглядная чернота. Вязкая, подвижная, с глянцевыми проблесками, будто расплавленный битум, настолько плотная, что яркий луч смог выкрасть лишь пару сантиметров серых откосов, а дальше воцарилась она — тьма. В самом центре, посреди чуть колыхающейся поверхности, что бугрилась еле заметными складками, я увидел совсем уж чернильную сердцевину размером с кулак. Она вдруг разом выросла, будто скакнула, превратилась в круг в полметра диаметром. Глянец запульсировал, пошёл волнами. Волны вздыбились, споря друг с другом, кто чернее, рельефнее, глубже, заметались отблесками. Потом закружились друг против друга, словно маленький водоворот внутри другого, побольше. Ветер ударил в лицо, пихнул в спину, и я не удержался на ногах, упал прямо в горло воронки. В бурлящую тьму.

***

— Вот и они!

Громкий крик выбил из забытия. Я открыл глаза, пытаясь сообразить, что случилось и где нахожусь, но тут же зажмурился от яркого света.

— Наш новые герои! Ещё вчера, уважаемые гости, мы были свидетелями отчаянной схватки интеллекта, разбавленного лёгкой ноткой зазнайства и замшелого консерватизма, что бился не на жизнь, а на смерть с самоуверенным идиотизмом, замешанным на бесстыжей необразованности.

«Что за чушь я сейчас услышал?» — подумал я и ещё раз попытался открыть глаза.

На сей раз получилось. Я огляделся, и от увиденного захотелось сбежать, спрятаться, забиться в какую-нибудь узкую нору, не показывать из неё носа.

«Беги!» — словно выстрелом в голову, мелькнула отчаянная мысль, и я рванул наугад, едва встав, не зная куда бежать, но надеясь спастись. Напрасно. Рывок — и жгучая боль в лодыжке. Я протянул руку, натыкаясь на холодный металл оков. Попытался сорвать, но не тут-то было. Толстый обруч, пожалуй, и болгаркой полчаса пилить — не распилишь.

— А позавчера? О, два дня назад мы с удовольствием наблюдали, как невероятно раздутое эго бьётся со слезным желанием поддержки и одобрения!

Я лежал на мелком, плотно утоптанном песке, удерживаемый короткой цепью со звеньями толщиной с указательный палец. Они выглядели литыми, без следов сцепки или сварки. Да, если бы и так, мне все равно не разогнуть толстый прут голыми руками. Осознав, что не смогу сбежать, я еще раз огляделся, примечая детали, что с первого раза, от страха и удивления, не увидел. Площадка метров тридцать в длину и половина от того в ширину, покрытая песком, окольцована высокими, многоуровневыми трибунами без ограждений. На трибунах — будто художник разлил с десяток разных красок, а потом взял в каждую руку по кисточке, и между пальцев ног зажал еще по одной, и в зубах сжал парочку, и даже из носа, похоже, что тоже торчала. И, загодя сойдя с ума, заплясал по разлитому в неистовом танце, дергаясь, кружась и подскакивая. Его картина, зараженная безумием создателя, ожила, затрепетала, зажужжала, растеклась по рядам, расселась по сидениям и там принялась галдеть и вскрикивать, приходя в восторг от каждого слова, что говорил ведущий. А тот, словно дирижер, взмахивал руками, и толпа ревела от восторга и предвкушения.

— Но сегодня! — снова послышался его зычный голос. — Сегодня особенный случай.

— ДА!!! — заорали шипастые каменные глыбы в первом ряду, словно гром прогремел от неистовой молнии, что ударила где-то рядом.

— Скажи нам! — пропищали невысокие создания, объятые неугасаемым пламенем.

— Давай, скажи! — завизжали пышнотелые, грудастые девушки с цветами вместо лиц. От их пронзительного визга заложило уши.

— Сегодня нас ждет встреча с унынием, с опущенными руками и ленью!

Свет вдруг погас, и площадка вместе с трибунами погрузилась в полумрак.

— Господа наблюдатели, позвольте представить: в оранжевой зоне — мистер «И так сойдет»!

Вновь загорелся свет, похоже, теперь он направлен только на меня. Трибуны зашумели, многие повскакивали с мест. Хлопки, сначала тихие и редкие, переросли в овации.

«Это что получается? Это я — мистер «И так сойдет»?» — подумалось мне невпопад.

— Но что нам с того, а, друзья мои? — теперь голос ведущего стал тихим и вкрадчивым. — Разве не видели мы подобных ему уже сотню раз, здесь, на песке?

— Конечно!

— Видели!

Крики стали тише, но будто напитались азартным ожиданием. Вот только чего? Я понял, что совсем не хочу знать.

— И я отвечу вам: наш герой посмел спросить о причинах! Ему стало интересно, кто же виноват в его бедах. Отчего жизнь настолько плоха? — ведущий кричал, словно писклявый забияка. Как маленький ребенок, что передразнивает однолетку, корчит рожи и радуется обиде и плачу. — Что мы для него приготовили?

— Драка, драка, драка, драка! — в унисон взревели трибуны.

Меня передернуло. От страха, чего уж там.

«Что еще, нахрен, за драка?»

Свет опять почти погас, лишь слегка освещая поле, но там — на трибунах, на десятках рядов, длинных и изогнутых, горели собственным огнем красные, желтые и зеленые глаза, полыхали пламенем существа, подсвечивая соседей: невероятных, красивых, высоких, будто воздушных, остроухих и длинноволосых. А справа, отражая свет от натертой до блеска брони, хлопали, лязгая металлом, лупоглазые люди-роботы.

— Да будет так! Встречайте, в сиреневой зоне — несгибаемый, неустрашимый и до одури себялюбивый мистер «Сиятельная морда»!

Луч высветил на дальнем конце площадки человека: одна рука в кармане узких джинсов, другая держит кожаную сумку с длинной ручкой, а на голом запястье, чуть ниже закатанного рукава коричневого пиджака, — широкая пряжка золотых часов с сияющим белым циферблатом. Мужик лет тридцати-сорока, худой и высокий, спина прямая, будто по отвесу выровненная. За отворотом пиджака — пышный платок на манер галстука, легкая щетина на скулах, скривленные в отвращении губы, черные солнечные очки и зализанные назад волосы в лакированной прическе.

— Как думаете, почему наш блистательный герой сегодня с нами?

Молчание. Трибуны застыли в ожидании, готовые после нужных пояснений взорваться криками одобрения. Всё как задумано — шоу есть шоу.

— Мистер «Сиятельная морда» думает, что нет в мире ничего, с чем бы он не справился. Что на это скажете, а?

Смех и улюлюкание послышались со всех сторон. Я посмотрел на невозмутимого мужика и не мог понять, почему он никак не реагирует. Ему, что, совсем не страшно? Смех затих, трибуны смолкли, успокаиваясь, но в тишине, необычной для странного места, я услышал звучный бас хорошо поставленного голоса:

— Не пойму, вы ещё что за уроды?

***

У меня отпала челюсть. Я буквально перестал дышать от удивления. «Он чокнутый, ей-богу!»

— Кто вы такие? Как я тут оказался? — продолжил спрашивать парень, с тем же невозмутимым спокойствием.

На трибунах тишина: ни возгласов, ни вскриков, ни смешков. Ведущий тоже безмолвствовал, будто чего-то ожидая.

— Эй, чмошники криворожие, я к вам обращаюсь!

«Точно псих!» — мысленно застонал я. — «Что, если обидятся? Их тут столько, а я, пожалуй, даже и с одним драться не готов».

— Вот это заявленьице! — выдал зычным голосом ведущий. Кажется, он радовался, а не злился. — Теперь вы видите?

— Да, — пронеслось по рядам.

— Он достоин? — продолжал заводить толпу ведущий.

— Да! — ещё громче в ответ.

— Так начнём же.

Я разом взмок. Потом стало очень холодно, горло сдавило будто в спазме.

«Начнём? Что начнём? Давайте пока не будем начинать!»

Наверное, где-то вверху, под потолком, что скрывается во мраке, висят прожекторы. Кто-то ими вертит и крутит туда и сюда, направляя лучи, подсвечивая то зрителей, то поле, то ведущего. И вот он — дирижёр, распорядитель и режиссёр, достойный помостов в любом безумном кошмаре, озаренный сияющей желтизной, наклоняется вперёд и доверительно шепчет, хотя я уверен — слышат все:

— Правила просты. Хочешь выйти — победи.

Я ещё раз попытался скинуть оковы, но не смог. Конечно же не смог, на что я вообще надеялся? Если в первый раз не получилось, почему сейчас должно? Просто. Просто, ну надо же было хоть что-то сделать. Ну хоть что-то. Боже, что мне делать?

Я вспомнил про бесстрашного стилягу в том углу. Отыскал взглядом невозмутимую фигуру в надежде на помощь, на спасение. Он же крутой, не боится же ничего, он точно поможет, но нечто новое в его облике меня всерьез озадачило. Он сжимал в правой руке сиреневую надувную колбасу — из таких умелые лоточники в парке крутят собачек, цветочки, ну или вот мечи, да — с круглым эфесом и смешной гардой. Мужик посмотрел на несуразную дубину в руке, взмахнул вдруг, как клинком, потом осмотрел меня с ног до головы, оценивающе, и пошёл, медленно, спокойно, не торопясь. На меня.

«Ты это чего удумал?»

Шаг, два, три. Все быстрее, почти бегом. Взмах, удар — и…

Щеку обожгло. Слегка. Ровно так, как от удара надувной палкой, скрученной из тонкостенного шарика. Замах, еще удар — теперь другая щека получила нелепый, но обидный урон.

Я не верил своим глазам: зализанный хмырь пытался избить меня надувным шариком.

— Ты сума сошел? — крикнул я.

Он не ответил, только снова замахнулся и ударил, теперь уже по голове. Колбаса проехалась по волосам, лбу, носу. Не больно, но очень обидно — мне надоело. Рывком встал, ударил с разворота, рубящим. Моя оранжевая палка с тремя круглыми, надутыми навершиями впечаталась в ухо обидчику, и тот отшатнулся, опалив удивленным взглядом. Слева направо, снизу вверх по подбородку, сверху вниз по голове. Противник отбивался, но отступал. Надувные дубинки с глухими просвистами рассекали воздух, встречались с резиновым скрипом и отскакивали, торопясь оказаться как можно дальше друг от друга. Я нападал, защищался, а потом снова нападал. Делал выпады, ставил блоки, будто на турнире по фехтованию — я видел когда-то парочку по телеку, и мы танцевали точно, как спортсмены в белых костюмах и сетчатых масках, нелепые в своей неправдоподобной серьезности.

Неожиданно для себя я понял, что успокаиваюсь, вхожу в раж. С каждым движением, с каждым взмахом, ударом и отскоком я все больше чувствовал уверенность в себе. Я понял вдруг, что поступаю правильно. Стиляга же, хоть и продолжал парировать и даже наступал порой, но выглядел неважно. Он успел где-то потерять солнечные очки, аккуратная прическа напоминала разворошенный стог сена, лицо все менее походило на каменную маску невозмутимости, да и самоуверенности в нем более не проглядывалось. Наконец, с очередным ударом он оступился, заваливаясь назад. Не упал, но сел на песок, опираясь на левую руку. Правую же выставил вперед, нацелив округлый конец резинового шарика мне в грудь. Противник тяжело дышал. Затравленный взгляд, взмыленное лицо — это ли не победа?

Вторя моим мыслям, оружие в руке стиляги вдруг чуть провисло, потом еще сильнее и еще, потом совсем сникло, слегка покачиваясь.

— Ну и что за цирк вы устроили?

Я вздрогнул, услышав раскатистый голос ведущего. Уже успел о нем забыть.

— Вы думаете, мы тут собрались, чтобы смотреть на подобное убожество?

Трибуны зароптали, потом зашумели, сначала едва слышно, затем все громче и сильнее. Послышались освисты. Я озирался по сторонам, выронив из рук свой верный меч, а мужик в распахнутом костюме, с рубашкой навыпуск, все сидел на песке, не поднимаясь.

— Посмотрите-ка на них! Они не хотят драться. Не хотят победить. Никто из них. Ведь, чтобы победить, нужно что?

— УБИТЬ! — прокатился по рядам безжалостный приговор. Пестрая, сумасшедшая толпа бесновалась на трибунах. Азарт вновь охватил ряды. Теперь уже настоящий, всамделишный. Посмеялись и хватит. Пора переходить к основному действу.

— И мы им поможем, правда?

— Да!

— Слушай, мужик, хватит сидеть, надо что-то делать, — крикнул я.

Заряд воодушевления от победы закончился. От дурацкой, смешной победы. Маленькое, смешное воодушевление. Меня вновь затрясло. Мужик не отвечал.

— Слышишь? Ты же кричал им бесстрашно так, я охренел от удивления. А теперь что? Сдулся?

— Да я всегда так делал, — пробормотал он. — И всегда отлично получалось. А вот сейчас...

— Что? Что сейчас? — закричал я.

— А сейчас не получилось, — сказал он тихо, потом вдруг запричитал быстро-быстро: — Я сплю, я точно сплю.

Я оглянулся, заорал, нет, завизжал. И… нет, не то и не другое. Я не смог. Не смог выдавить и звука. Воздух сперло в легких наглухо. Навсегда.

Ведущий упал на пол бесформенной кучей и, словно черная вязкая жижа, стек через край на площадку отвратительным дождем, по каплям, а из черной лужи, словно из бездонного озера, уже поднималось нечто. Три длинных пальца с толстыми, набухшими суставами венчали ровную, как шар, голову. Огромный рот кривился то ли в улыбке, то ли в оскале, а из прямоугольного, рубленного туловища торчали короткие ручки с длинными острыми когтями. Они росли из запястий, без всяких там никому ненужных кистей и пальцев. Несуразное тело восседало словно наездник на округлой паучьей спине, матового цвета, врастая в него, переплетаясь с тонкими ворсинками. Наконец на поле выбрались и ноги — целых шесть, тонких, пугающих. Чудовище перебирало лапами мелкими, парными рывками. Дергалось по площадке то в одну сторону, то в другую. Туловище на верхушке паучьей спины раскачивалось в такт движениям, а пальцы на голове сжимались и разжимались, будто пытаясь поймать кого-то.

— Вот теперь точно перебор, — сказал вдруг стиляга.

— Что? — не понял, я. О чем он? Нужно сваливать, а не рассуждать.

«А я о чем»? — подумал я в отчаянии, — «Как я-то свалю»?

— Помоги мне, — крикнул я, сам не знаю зачем. Надеялся? Но на что? — Мне не скинуть одному эту хрень с ноги!

Мужик не ответил. Только посмотрел странно, с презрением, потом вскочил и размахивая шариком, отчего-то вновь надутым и твердым, заорал с надрывом.

— Вы что творите? Одно дело — убогий спектакль, но наркота… Как вы посмели меня накачать? Покажитесь, уроды! Кто вы такие? Я найду вас, слышите? У меня хватит денег, чтобы достать любого даже из-под земли!

Гибрид клоуна с членистоногим не оценил представления. Видимо, не хватило экспрессии. Монстр просто чуть склонил голову, раззявил рот ещё сильнее и побежал к нам, быстро перебирая лапами.

— Ну давай! — пробормотал мужик с вызовом. — Глюки ещё никого не задирали до смерти.

«Он не верит», — понял я. — «Считает, что в бреду, под веществами. А я? Я что думаю? От четырёх банок пива с ума не сходят. А как сходят? Если он на самом деле бредит и под кайфом, тогда и я тоже часть бреда, тоже ненастоящий. Но я вот он, тут, живой. Всамделишный. Но тогда и несуразное чучело всамделишное и оно вот-вот сметет бедолагу. Раздавит, ей-богу».

Не знаю, что на меня нашло. Хотя, наверное, знаю: со мной так всегда, и не прав он вовсе, ведущий жуткого шоу, сам оказавшийся чудовищем. Не такой я. Не всегда такой. Я просто забыл, что именно может пнуть под зад, отчего я рвану изо всех сил решать проблемы. Всего-то на всего, безысходность, отчаяние, глубокое и беспросветное. Злость на всех вокруг и на себя в первую очередь. Чтобы оттолкнуться, нужно достать до дна.

Я бросился наперерез, забыв про цепь. Вот только цепь не забыла про меня. Рванула обратно с силой, больно, сдирая кожу на лодыжке. Дернул ещё, но сталь есть сталь, что ей мясо и кости. Плохо соображая, что делаю, ударил по звеньям резиновой палкой. Как она очутилась в руке — не помню, зачем стучу шариком по металлу — не знаю. Когда затягивает в водоворот случайных, глупых и невозможных событий, самым верным будет сделать глупость в ответ. Вытворяешь какую-нибудь несуразицу, и выходит вдруг. Получается. Бог ведает, как. По волшебству, наверное.

Оранжевая надутая колбаса и стальная цепь с тяжёлыми звеньями закружили друг друга в грациозном, но стремительном танце под громкую музыку и восхищённые овации. Затем поклон, признание в партнёре и стати и силы, обмен комплиментами, а вместе с тем и сущностями; и лопнула резиновая, лёгкая цепь под натиском острой стали.

Успел. Отбил удар когтистого отростка. Как сумел, неловко, будто дрыном, да я и меч то в руках никогда не держал, а тут нечто из кошмаров под три метра ростом, ей-богу.

Зря я задумался. Только что ведь вспоминал: выгорит, если действуешь наугад, как безумец. Чудище с ревом опрокинуло меня на спину одним быстрым, мощным ударом, и я остался лежать, судорожно пытаясь протолкнуть в легкие хоть сколько-нибудь воздуха. Чуть левее в песок воткнулась паучья лапа. Монстр сложился пополам и теперь щербатый рот и круглые глаза на половинчатом лице оказались почти впритык к моему.

— Я же сказал, — проскрипел глубокий, тихий голос, — хочешь выйти — победи.

Меня обдало жаром, как от раскрытой духовки. Дыхание паучьего навершия с пальцами на голове было сухим и горячим. Не пытался подняться, даже не шевелился, смотрел на круглую двухцветную морду с ровным, глубоким шрамом. Он волной в два гребня рассекал от шеи до макушки, отчего лицо походило на кофейное зернышко. Видел, как шевелились тонкие синие волоски, будто сами собой: на скулах и подбородке — побольше, у глаз и над губой — поменьше. Следил за движением маленьких зрачков-точек, за раздувающимися и вновь сужающимися ноздрями. Больше мне ничего не оставалось.

— А чтобы победить, что нужно сделать? — выдохнул монстр мне в лицо.

— Убить, — сказал кто-то.

Я не заметил движения. Нужно же и выпрямиться успеть, и развернуться, и лапой ударить, но только один лишь миг размазанного в воздухе марева, легкий порыв ветра — и паук уже не тут, не надо мной, а там, рядом со стилягой. И когти вспарывают грудь сквозь тонкую, беспомощную ткань, через лопнувшую загорелую кожу, нанизывают мышцы — красные, кровавые, пробиваются дальше меж ребер. Парень в безупречном когда-то костюме, самоуверенный, храбрый, любимчик публики и самого себя, повисает на толстой лапе, как мотылек на шпажке, без движения, сломанный. Но и из паучьей спины, меж двух горбатых бугров, торчит острие меча — уже не резиновая, дутая палка, но твердая сталь. Из-под неровных краев раны сочится черная, тягучая кровь.

— Вот и ладненько, — бормочет чудище неожиданно.

Неосторожный художник случайно разлил воду на свежую гуашь паучьего тела — немного, совсем чуть-чуть. И, не подумав, с досады решил стереть влагу пальцем. Очень зря! Конечно, цвета вмиг смешались, растворяясь, местами темнея, а где-то, наоборот, становились ярче, наряднее. Тягучий цвет взбирался на маленькие пузырики с тонкой водной кожицей, и те под нелегкой ношей лопались, разбрызгивая краску, а после себя оставляли лишь темные кратеры. Меч, застрявший в чудовищном теле, задергался, заизгибался и рассыпался разноцветными пузырями с легкой, тоненькой пенкой, а за ним и сам паук. Пузыри кружились по площадке в свете прожектора, а тот носился взад и вперед, будто пытался поймать, чтобы обязательно лопнуть каждый. Весело же!

Трибуны, заполненные невообразимыми существами всех видов, форм и расцветок, в одном порыве вскочили с мест. Они визжали и кричали, свистели и радовались, а потом захлопали по велению своего дирижера и ведущего — он вновь был на месте.

— Невероятное зрелище, неправда ли? — спросил он громко, и толпа ответила:

— ДА!

Я оглянулся, краем глаза заметив движение. Напротив меня, в дальнем углу поля, стоял, словно памятник самому себе, мужик в ладном, добротном костюме, узких джинсах, солнечных очках, с зализанными назад волосами и кривой ухмылкой. Я улыбнулся ему, не знаю зачем, как старому знакомому, которого очень рад видеть. Стиляга в ответ поднял кулак со сжатыми в мою сторону пальцами, вроде: «Ну че ты, нормально все, не дрейфь!»

— Только сегодня, и только для вас, весь вечер на арене выступали: в оранжевом секторе — мистер «И так сойдет, но если очень надо, то сделаю!»

Громкие аплодисменты. Выкрики.

— И в сиреневом секторе — господин «Сиятельная морда, и сияет она не просто так!»

Мужик улыбнулся и поклонился, словно и в самом деле был артистом.

«А может, он и есть артист», — подумал я, но тот, как будто прочитав мои мысли, покрутил пальцем у виска, мол, не чуди.

—Что нужно сделать, чтобы выйти? — спросил ведущий.

— Победить, — ответили трибуны.

— А чтобы победить? — продолжил он.

— Убить! — вновь закричала толпа в унисон.

— Кого?

— Себя!

— А точнее? — почти шепотом.

— Себя. В себе.

— Вот именно, — удовлетворился ответом ведущий, а затем сказал, уже глядя на нас: — И, пожалуйста, не кричите больше. Не надо. Вселенная порой устает от ваших глупых вопросов, да еще в таком количестве, а драки хороши, но и они бывает надоедают. Не испытывайте судьбу. Понятно?

Я на автомате кивнул. Стиляга в том углу тоже.

— Вот и ладненько. А теперь проваливайте.

***

Я поднял неожиданно легкую крышку, понаблюдал пару мгновений за переливами вонючей жидкости, текущей куда-то из одной трубы в другую по своим канализационным делам, и вернул блин обратно.

«Что я, дурак, что ли, лезть туда?» — усмехнулся я мысленно.

Окинул взглядом замерший до утра двор: серую в полумраке траву на газоне, две скамейки друг напротив друга, фонарь на чуть покосившемся столбе, позаглядывал немного в черные квадраты уснувших квартир, посмотрел на свое собственное окно на втором этаже над подъездным козырьком. В нем горел свет, и это такая странная штука, если честно, намного загадочнее и канализации, и записки в кармане. Я точно помню, что выключил свет, когда вышел на улицу.

Холодно, алкоголь почти выветрился, да и утро скоро, а утром всегда холодает. Запахнул курточку плотнее, пора разобраться с очередной загадкой. По пути остановился рядом с урной и без сожаления выбросил дурацкую бумажку.

Отворил входную дверь, зашел, скинул кроссовки, курточку, прошел в гостиную.

— Ты куда ходил? — спросила сонная девушка, сидя на расправленной кровати под одеялом. Моей кровати, надо сказать. Нашей с ней кровати.

— Решил прогуляться, не спалось, — соврал я.

— А, ну хорошо, — на удивление легко согласилась она, — Все равно завтра не очень рано вставать.

Я скинул одежду, выключил свет и забрался под одеяло, прижимаясь к теплому боку. Она перевернулась, обняла за плечо и уткнулась носом куда-то в подмышку. Длинные волосы щекотали нос, но я не поправлял — дёрнешься и отвернется, а то и отодвинется. Нет, пусть их, и так хорошо.

— Только ты завтра спи, а я пораньше встану, — сказал я тихо.

— Зачем? Суббота же, — спросила она, не открывая глаз.

— Работу буду искать, нечего дома сидеть.

Она не ответила. Уснула.

***

В ящике, среди рекламных брошюр и квитанций, я нашёл записку. Развернул с опаской, а там: «Это был не тот колодец!» И карта, на которой красной стрелочкой и не менее красным крестиком обозначены путь до нужного и сам колодец, всё с той же буквой «К» на крышке люка.