Брат мой, деликатес

Остров Флорес, не самая большая, но точно самая причудливая из жемчужин голландской короны! Кто из моих читателей не слыхал этого имени, звучащего как имя богини или куртизанки?

Безымянный португальский капитан, державший курс на острова Пряностей, впервые обогнул его восточный мыс, увидел склоны, покрытые буйной, яркой растительностью, и назвал это место Кабо-дас-Флорес, то есть мысом цветов. Но пусть это имя не обманывает тебя! Цветов тут не больше, чем в других частях Малайского архипелага, а под пологом первобытных лесов таится немало такого, перед чем спасовал бы самый отчаянный шикари¹. Здесь можно повстречать дракона, пожирающего оленей⁵, крыс размером с кролика, яванских кобр, белогубых куфий и гадюк. Здешние берега кишат крокодилами, а на отмелях таится рыба-камень, чей яд может убить взрослого мужчину.

Однако самый смертоносный хищник этих мест ходит на двух ногах. Как и повсюду на этой Божьей земле.

В канун 19.. года в отмель на западном берегу острова Флорес ткнулась лодка. С неё на берег сошёл молодой шотландец по имени Эдвард Шэнан. Месяцы скитаний по Ост-Индии не оставили на его лице и следа от благородной бледности, присущей сынам вересковых пустошей; щёки и лоб его пылали, как черепица под солнцем, а нос был цвета варёного омара.

Впрочем, состояние лица Эдварда заботило меньше всего: почти сразу его под копья взяли эбу-гого.

Эдвард знал представителей этого одиозного народца по рисункам — Королевское географическое общество располагало несколькими зарисовками, но карандашные наброски и близко не могли передать того, как воняет их шерсть.

— Майтшир Хэнан⁶? — уточнил стоящий во главе процессии дикарь. Ростом он был Эдварду по плечо, и всё его тело покрывала густая растительность. Глаза едва проглядывали из-под спутанных лохм, а широкий губастый рот кривился в плотоядной ухмылке. Английские слова он тянул на хайлендский манер, коверкая гласные так, как это умеют только горцы.

— К вашим услугам, — выдавил Эдвард, судорожно вспоминая инструкции Общества. «Держаться с достоинством, соблюдать дистанцию, проявлять благоразумие и нейтралитет в делах туземцев». Что ж, с наконечником копья у горла проявлять нейтралитет будет проще простого.

«Откуда они знают моё имя? Об этой вылазке знали только в Батавии. Неужели Фергюсон? Он же пропал где-то здесь. Может, он жив?»

— Вождь ждёт! — Существо развернулось и засеменило в джунгли. Эдварда толкнули древком в спину, и он побрёл следом.

Поселение туземцев выглядело так, как тысячи других деревень колониальных окраин. На пологом склоне потухшего вулкана друг к другу лепились убогие глиняные хижины, соединённые узкими тропками. Повсюду были натянуты верёвки с сушёными травами и овощами, то тут, то там виднелись кости и черепа мелких животных. Хотя среди них попадались и такие, что подозрительно напоминали человеческие.

В центре поселения возвышался грубо сколоченный помост с навесом из плетёного ротанга. Под навесом, в кресле из лиан, сидел европеец в видавшем виды килте и сюртуке.

— Эдди! — заорал он. — Братишка, старый ты негодяй! Вот так встреча!

Эдвард вытаращил глаза.

— Чарли?

Брат вскочил и протянул руки для объятий. От него несло потом и дымом, как и от этих эбу-гого. Боже, как же Чарли изменился! Эдвард помнил щёголеватого франта с остренькой рыжей бородкой, а сейчас перед ним стоял бродяга с кожей землистого оттенка и яркими, диковатыми глазами. Бородища огромная, но, ей-богу, как кусок пакли. И зубы…

— Ты заточил себе зубы…

— Местная традиция! — Чарльз расхохотался. — Знаешь, как переводится «эбу-гого»? «Прожорливая бабуля⁷»! Без правильных зубов в этих местах никак, понимаешь, статус! Но ладно зубы… Сколько лет, сколько зим! Да ещё на Хогманай⁸! Надо отпраздновать. Вот это ты похудел, братик!

Эдварда усадили на тюк пальмовых листьев, а брат вернулся на свой трон. Туземцы закопошились вокруг — таскали дрова, какие-то мешки, гремели котлами.

— Ну ты даёшь! Через полмира приплыл! Старик наконец-то продал свои сраные шахты и расщедрился на целый корабль ради блудного сына?

— Не совсем. — Эдвард вытер рукавом лоб. — Я работаю на Королевское географическое общество, и до недавнего времени мы занимались поиском следов пропавшей экспедиции Уильяма Фергюсона. Занимались… После вчерашнего шторма наша шхуна села на рифы, только мне повезло остаться в живых.

Он замолчал, разглядывая застывшие лавовые потоки на склоне, похожие на чёрную корку пудинга. Или на чёрные кишки, вывалившиеся из распоротого брюха объевшегося великана.

— Но ты отчасти прав, есть и семейные дела. Я не оставлял надежды найти тебя где-то на этих островах. Не хочу тебя расстраивать, Чарли, но отец умер и оставил поместье. Ты, старший сын и законный наследник, пропал, твои адвокаты твердят: жив — пусть объявится, мёртв — предъявите тело, а если ни того, ни другого, то по закону ждать лет семь, а то и больше. Мать уже не знает, как отбиваться от кредиторов. Я должен был тебя найти хоть на краю земли, хоть в преисподней.

Чарльз поковырял в зубах острым ногтем, достал что-то оттуда, внимательно рассмотрел и сунул обратно в рот.

— Знаешь, Эдди, почему я свалил в Ост-Индию? Помнишь, как три года назад я просил у тебя деньжат?

— Чарли, это было…

— Жалкие три тысячи фунтов, — перебил Чарльз. — Карты, Эдди, проклятые карты. Эти хмурые ребята из Лейта⁹ клялись переломать мне ноги, если я не верну долг к Рождеству. Но где взять деньги? Конечно же, я пошёл к родному братцу. У которого деньги-то были.

— Это было от отца на инвестиции…

— Старик не узнал бы. Но братец послал меня на хрен. «Ты должен сам научиться решать свои проблемы, Чарли… Это будет для тебя уроком ответственности, Чарли…» Уроком! Сука! Грёбаной! Ответственности!

Чарли ударил кулаком по подлокотнику, и эбу-гого вокруг него загудели: «Отец! Отец!»

— Ты сам влез в эти долги, Чарли, — пробормотал Эдвард. — Сколько можно было тебя каждый раз вытаскивать? Видит Господь, я не хотел тебе зла! Да и времени прошло уже…

— И правда. Время лечит. — Чарльз улыбнулся и снова стал старым добрым Чарли. — Не будем о плохом. Сегодня нас ждёт пир.

Он встал и махнул рукой.

— Книгу мне.

Несколько дикарей скрылись в большой хижине и вернулись с потрёпанной книгой, утыканной закладками. Чарльз принял её и поднял, демонстрируя окружающим.

На обложке золотом блестело: «Die Traumdeutung»¹⁰. Туземцы почтительно ахнули.

— Знаешь, братец, эбу-гого — удивительный народ. Сущие варвары, у них нет ни письменности, ни даже имён. Зато есть интуитивное и весьма необычное понимание бессознательного. Я просто дал им термины, которые придумал один венский доктор, Фрейд, знаешь такого? Они теперь считают его пророком.

— Чарли, при чём тут…

— При том, Эдди, что я тебя знаю с детства. — Чарльз облизнул губы. — Ты не просто отказал мне в деньгах. Тебе, поганец, было выгодно, чтобы я исчез.

Он зашёл за спину Эдварда и наклонился к его уху.

— И ты приехал не спасать меня, — прошептал Чарльз. — Ты приехал искупить вину. Фрейд называл это вытесненным. Скажи, что это так. Подтверди.

Эдвард сглотнул.

— Я…

— Скажи, — повторил Чарльз с нажимом, но вдруг прищурился. — Хотя погоди. Ну-ка посмотри!

На джунгли опускались сумерки, и эбу-гого начали разжигать костры. Эдвард повернулся в ту сторону, куда указывал брат, и увидел, как из дальней хижины вывели старуху с совсем белой шерстью. Её усадили у огня, молодые туземцы по очереди подходили к ней, гладили по спине и что-то шептали. Потом один дикарь взял длинную бамбуковую жердь, приладил к позвоночнику женщины, а другой принялся быстро обматывать её вместе с жердью тёмным пальмовым волокном. Выглядело это как огромный голубец.

Эдвард представил вкус голубца, и его чуть не вырвало.

— Съедим прожорливую бабулю, да? — захихикал Чарльз. — Говорю же — варвары!

— Останови это! Я это не буду есть!

— Буду есть! — радостно отозвался ближайший туземец.

Чарльз расхохотался. Обмотанная волокном старуха, которую уже подвешивали над огнём, принялась истошно вопить и орала ещё несколько минут, пока окончательно не затихла.

— Боже мой, — прошептал Эдвард.

— Теперь же вернёмся к моей просьбе, — мягко сказал Чарльз. — Мне это действительно важно. Прошу тебя, скажи — ты приехал искупить вину?

Эдвард даже не сообразил сразу, о какой вине его спрашивает брат. Он смотрел, как два эбу-гого крутят вертел с дымящимся коконом. По деревне стелился запах палёной шерсти и жареного мяса, от которого, к ужасу Эдварда, у него заурчало в животе. Проклятые дикари! И Чарли с его заточенными зубами и книжкой венского доктора — мерзкий дикарь.

— Да! — выплюнул Эдвард. — Потому что отец любил тебя больше! Даже если бы закон позволял делить наследство, тебе всё равно досталось бы всё — поместье, бумаги. Для него я всегда был твоей тенью, никчёмным младшим сыном!

Чарльз поднял руку — эбу-гого замерли.

— Видите? — обратился он к ним. — Вытесненное. Зависть к сиблингу¹¹. Классический случай, страница сто сорок четыре¹².

Существа загудели одобрительно, как студенты на лекции.

— Катарсис, Эдди. Это очищение. Ты выговорился, чувствуешь себя легче, свободнее?

Эдвард кивнул. По щекам текли слёзы.

— Хорошо. — Чарльз обнял его. — Очень хорошо.

Тут Эдвард заметил, что туземцы стоят вокруг него кольцом.

— Чарли… — Его голос дрогнул. — Что происходит?

— Пир, братик. В твою честь!

Эдвард посмотрел на котёл и на двузубые вилки, неожиданно появившиеся в руках дикарей.

— Чарльз. Скажи, что это не…

— Не ты? — Чарльз наклонил голову. — А почему, собственно, нет? Ты — типичный представитель эдвардианского общества. Но что оно делает с людьми, Эдди? Перемалывает на фабриках, высасывает в борделях, отправляет гнить в колонии. Медленно, растягивая удовольствие.

Он выдержал паузу.

— В этом мы с моими детьми честнее. Мы жрём сразу.

— Жрём сразу! — загомонили эбу-гого.

Эдвард попытался встать, но пара стоявших за его спиной дикарей навалилась ему на плечи и заставила сесть обратно.

— Знаешь, что я подумал, когда садился на пароход до Батавии? Подумал: ну и пошли вы все к чёрту. Свалю от этой поганой семейки, от отцовского «Чарли, ты моя гордость», от твоей кислой рожи за завтраком. От всего этого чудовищного эдинбургского лицемерия.

В руке Чарльза появился длинный, отполированный до блеска нож¹³.

— Три года здесь я был свободен! — Он остановился прямо перед Эдвардом. — Понятное дело, я ожидал, что рано или поздно в эту часть острова доберутся голландские святоши¹⁴. Но вместо миссионеров — сюрприз! — в моём райском саду¹⁵ объявляется драгоценный братик и несёт что-то про наследство и долги. И тогда я понял: Господь не отвернулся от меня, и в милости Своей Он дал мне возможность закончить то, что я называю семейной терапией.

— Да как ты смеешь мне угрожать! Я же приехал тебя спасти!

— Зачем меня спасать? — Чарльз, казалось, был искренне удивлён. — Я здесь король¹⁶, Эдди. Я владею небольшими, но весьма плодородными землями. У меня есть верные подданные. Ну, пусть со специфическими традициями, но что поделать — я уважаю местные обычаи. От чего ты хочешь меня спасти?

Туземцы, казалось, забыли и про большой костёр, и про другие свои дела и стягивались к братьям, сжимая кольцо.

— Ты же не будешь…

— Убивать тебя? — Чарльз облизнул лезвие ножа. — Открою тебе секрет. У эбу-гого есть поверье: мясо человека, избавившегося перед смертью от всех своих обид и комплексов, становится вкуснее. Когда всё, что копилось внутри, выходит, мясо пропитывается… как бы это сказать… экзистенциальным бульоном¹⁷.

Он погладил Эдди по макушке и расхохотался.

— Ты, Эдди, чёртов деликатес! Не то что твой дружок Фергюсон. Пресный был, как лондонская овсянка.

— Фергушан! Овсянка¹⁸! — Эбу-гого затопали ногами и загудели низким, утробным звуком.

— Дикари занимались этим из поколения в поколение, а я просто подвёл под это научную основу, — продолжил Чарльз. — У нас тут, дорогой мой брат, настоящая психогастрономическая лаборатория! Старик Фрейд съел бы свою шляпу, узнав, как мы воплощаем его идеи, так сказать, в естественной среде. Ты, кстати, поменьше бы ёрзал. Протрёшь тюк до дыр, а тебя в это ещё заворачивать.

Эдвард в ужасе смотрел на брата — на его заточенные зубы, на серую кожу, на глаза, в которых плясали блики костров. И в какой-то момент на него снизошло откровение.

Катарсис.

— Знаешь что, Чарли? — сказал он дрожащим голосом. — Всё так и было. Да, я хотел, чтобы ты сдох. Но знаешь, чего ты не учёл?

Эдвард наклонился вперёд, насколько ему позволяла хватка эбу-гого, — впрочем, те слушали, словно заворожённые.

— Пока ты сидел в джунглях, Фрейд написал и другие работы. И если бы ты мог с ними ознакомиться, то узнал бы, что катарсис не очищает жертву каким-то мистическим путём. Когда вытесненное наконец получает разрядку, тело отвечает удовольствием. Удовольствие, Чарли, всегда чувствуется — в дыхании, в пульсе, в крови. А ещё есть совсем новая книга — «Тотем и табу». Не слыхал про такую? Жаль, ты бы точно оценил. Фрейд в ней рассказывает про примитивное племя, где заправлял старый самец-тиран. И уставшие от его тирании сыновья убили его и съели, чтоб забрать силу себе. Да, брат, я хоть каннибализм не практиковал, но тоже читал венского доктора.

Он посмотрел в немигающие глаза дикарей.

— Для вас, ребята, есть хорошая новость про этого мерзавца. Раз уж он вас поднатаскал в психоанализе… А у тебя, братик, незакрытый конфликт. Ты сбежал на край света, но так и не смог сбежать от отца. Ты стал таким же, как наш папочка, — властным ублюдком, пожирающим слабых, и продолжаешь крутить по кругу один и тот же проклятый сценарий. И раз уж ты называешь меня деликатесом, то я — деликатес быстрый, мимолётный. Вкус от моего катарсиса выветрится, не успеешь и моргнуть. Ты же три года маринуешься¹⁹ в своём великолепном соку — осталось только выпустить из тебя всё, что накопилось.

Один из эбу-гого что-то пробормотал. Другие подхватили — щёлкающий шёпот покатился по кругу:

— Маринуешься… Маринуешься…

— Эдди, не неси чушь. Я здесь король!

— Король? — Эдвард расправил плечи, потому что его больше никто не держал. — Или папочка, который заигрался в бога? А что делать с зажравшимся папочкой, твои детишки догадаются и без книжки.

Эбу-гого снова зашумели, но все как один они смотрели уже на своего повелителя.

Эдвард ткнул пальцем в сторону брата.

— Ты — идеальный деликатес! Пальчики оближешь!

Чарльз попятился, а потом метнулся вглубь деревни, но дикари двигались быстро и слаженно, как акулы, почуявшие кровь²¹. Они догнали его, разоружили и потащили к костру.

— Эдди! — завопил Чарльз. — Я твой брат! Ты же приплыл меня спасти!

Эдвард поднял нож, который недавно держала рука свергнутого короля. Рукоять была ещё тёплой. Он обернулся к эбу-гого, прижавшим Чарльза к земле.

— Господа, у меня к вам будет маленькая просьба. Будьте добры, оставьте мне его голову²⁰. Всё остальное — ваше.

Потом Эдвард подошёл ближе и опустился на колени, снова обращаясь к брату:

— Адвокаты были очень конкретны на этот счёт. Придётся тебе явиться лично… Правда, расписаться ты уже не сможешь. И единственное, в чём ты был прав, — венский доктор Фрейд бы точно сожрал свою шляпу.

Примечания редактора

Рукопись оригинального текста была обнаружена мной зимой этого года в букинистическом магазине «Вольтер и Руссо» на Отаго Лэйн в Глазго. Я посчитал описанную в ней историю интересной, хотя и не вполне правдоподобной, и счёл своим долгом опубликовать её с примечаниями для русскоязычного читателя.

1. Шикари (хинди, от перс. «шикар» — «охота») — профессиональный охотник, организатор и участник шикаров², а позднее — любой опытный следопыт в Южной Азии.

2. Шикар — традиционная охота на тигров и другую крупную дичь при дворах махараджей. Тигра били со спины слона; на трёхметровой высоте стрелок был недосягаем для хищника, зато сам мог его легко достать. С появлением огнестрельного оружия шикары растеряли остатки риска и романтики, превратившись в пышные церемониальные мероприятия. В ходе празднеств накрывали столы с богатыми яствами, звали самых красивых женщин, а также устраивали гонки по джунглям на «Роллс-Ройсах».

Британцы поощряли шикары, видя в них способ спустить пар³. Махараджи, в свою очередь, приглашали вице-короля Индии и из кожи вон лезли, чтобы высокий гость не промахнулся. За несколько лет до описываемых событий король Георг V, заядлый стрелок, участвовал в непальском шикаре, где за десять дней лично убил восемь носорогов и двадцать одного тигра. Для оценки масштаба можно представить, что экспедицию сопровождали двенадцать тысяч человек, а в охотничьем лагере работали собственная почта и телеграф.

Ещё в 1909 году Фрейд описал случай «маленького Ганса», мальчика с паническим страхом лошадей. Фрейд установил, что страх был направлен в сторону его отца, но был вытеснен и смещён на образ лошади, чья морда с удилами вокруг морды напоминала ему усатое лицо родителя. Редактор задаётся вопросом, кого на самом деле боялся человек, пристреливший со спины слона двадцать одного тигра. Уж точно не своего отца, Эдуарда VII, который к тому моменту полтора года как сменил корону на нимб, что, впрочем, ничуть не умаляло его влияния на сына. Опыт редактора, к сожалению, позволяет подтвердить данное наблюдение.

Хотя, возможно, королю просто нравилось стрелять. Фрейду приписывают фразу «иногда сигара — это просто сигара», но исторических доказательств этого нет.

3. Метафоры пара и парового котла были в моде не только в викторианскую эпоху, но и в последовавшую за ней эдвардианскую, и Фрейд не стал исключением⁴. В основе его представлений о бессознательном лежит гидравлическая модель. Фрейд прямо описывал «Оно» как «котёл, наполненный бурлящим возбуждением», в котором накапливается либидо и агрессия, требующие выхода. Верх котла накрывает крышка условного «вытеснения»: желания, которые человек считает недопустимыми, варятся внутри, но с ростом давления крышку может сорвать. В ходе лечения пациенту предлагалось вспомнить травму и заново пережить подавленные чувства — буквально «выпустить пар». Данный метод назывался катарсисом. Чарли Шэнан, как мы увидим далее, применит его строго по учебнику, но доведёт до логического конца, где выпуск пара станет уже способом приготовления.

Фрейд предлагал и более безопасный путь — «сублимацию», которую можно сравнить со стравливанием пара через клапан (в социально приемлемое русло) вместо срывания крышки или взрыва котла. Редактор склонен считать охоту на тигров со спины слона образцовой сублимацией, хотя сам всё же предпочитает держать свою крышку закрытой. Каннибализм же сублимацией не является. Впрочем, редактору известны случаи, когда люди годами пожирали своих близких, не нарушая уголовных законов и не неся никакой ответственности.

4. Если быть точным, «бурлящий котёл» в лекциях Фрейда появляется лишь в 1933 году, и ни Эдвард, ни Чарльз прочитать их не могли. «Паровым» котёл называют уже его исследователи. Были ли у эбу-гого кипящие котлы? Эдвард наблюдает ритуал приготовления мяса на открытом огне, сравнивая блюдо с голубцом, а не, скажем, с хаггисом или шотландской похлёбкой. Процесс идёт без накопления пара в замкнутом объёме и без необходимости его выпускать. Вероятно, дикари, у которых принято прилюдно съедать старших, не нуждались ни в котле, ни в крышке.

5. Комодский варан (несмотря на название, он водится на двух островах — Комодо и Флорес) впервые был описан Питером Оуэнсом в 1912 году, незадолго до событий рассказа, — по добытой солдатами колониальной администрации шкуре и нескольким фотографиям. Первых живых варанов поймали и вывезли в США для изучения участники экспедиции У. Дугласа Бёрдена. Новость о «комодском драконе» произвела фурор во всём мире и вдохновила создателей фильма «Кинг-Конг». Интересный факт: желудок комодского варана переваривает даже кости.

6. Редактор несколько раз прочитал эту реплику вслух: действительно, с акцентом, типичным для жителей шотландского высокогорья обращение «майтшир Хэнан» звучит как исковерканное английское «мистер Шэнан». Примерно так же произносил нашу фамилию дед редактора, когда бывал не в духе, а не в духе он пребывал постоянно. Как и отец. И брат. Впрочем, последний утверждает, что отец был добрейшим человеком… Удивительно, насколько по-разному два ребёнка могут воспринимать одно и то же отношение со стороны взрослых.

7. Чарльз переводит «эбу-гого» как «прожорливая бабуля», хотя на языке нага «эбу» — прародитель, предок. Простим ему эту филологическую вольность. В 2003 году на Флоресе в пещере Лианг-Буа нашли почти полный скелет взрослой женщины ростом около метра и фрагменты костей других особей. Последующие находки на Флоресе подтвердили, что древние жители острова были карликами (с подачи газетчиков их прозвали «хоббитами»). Изначально предполагали, что хоббиты жили охотой на плейстоценовых карликовых слонов (стегодонов), в изобилии водившихся на острове. Однако последние исследования показывают, что хоббиты, скорее всего, были не охотниками, а падальщиками. Комодские вараны убивали стегодонов ядом и не могли съесть всю тушу сразу; пользуясь их рептильной неповоротливостью, хоббиты воровали мясо и скрывались в своих глубоких горных пещерах, куда вараны добраться не могли. Считается также, что флоресские дикари не знали огня, что не противоречит приведённому мной рассказу, — огонь в их жизнь мог принести Чарльз, современный Прометей. Впрочем, связь Homo floresiensis с мифическими эбу-гого на данный момент не доказана.

8. Хогманай — шотландский праздник, канун Нового года. Считается, что в Хогманай нужно обязательно раздать все долги, иначе весь последующий год проходишь в должниках. Принципиально важным было то, кто первым переступит порог дома после полуночи (обычай называется «first footing», хотя в некоторых закрытых клубах Глазго, куда рыжеволосого редактора пару раз по ошибке заносило, предпочитается вариант «first fisting»). Ключевую роль играл цвет волос гостя: темноволосый сулил дому удачу, а рыжий был вестником беды. В рассказе рыжим, напомним, был Чарльз, но гостем был не он. Можно предположить, что Эдвард, столь радушно встреченный братом, вполне мог быть брюнетом, если учесть, что на Флоресе Новый год наступает на восемь часов раньше, чем в Эдинбурге.

9. Лейт (Лит) — портовый район Эдинбурга; в описываемое время — самостоятельный портовый городок. До начала XIX века славился скачками, самыми популярными в Шотландии, а в наши дни приобрёл своеобразную известность благодаря романам Ирвина Уэлша «На игле» и «Порно». В любом случае, редактор не советует брать в долг как у людей из Лейта, так и, в целом, у любых представителей родов Homo sapiens и Homo floresiensis. Особенно являющихся вам родственниками!

10. Die Traumdeutung — «Толкование сновидений», одна из наиболее известных работ Фрейда. Книга вышла в конце 1899 года, но Фрейд настоял, чтобы на титуле стоял 1900 год, дабы книга принадлежала новому веку (при этом совершенно забыв о том, что 1900 год является последним годом XIX века, а не первым годом XX-го).

11. Словечко «сиблинг» в описываемое время употреблялось крайне редко, и уж точно не в контексте психоанализа. Чарльз, таким образом, в своих изысканиях опередил психологию на несколько десятков лет (см. также примечание 16).

12. Редактор пытался выяснить, что именно было напечатано на странице сто сорок четыре, но безуспешно. «Толкование сновидений» при жизни Фрейда переиздавалось несколько раз, со значительными дополнениями одних текстов, сокращениями других и многочисленными перестановками. Какое издание принадлежало Чарльзу, определить не удалось, хотя редактор предпринял определённые усилия к этому; так, были разосланы соответствующие письма во все антикварные магазины Вены, но ни одного ответа получено не было. Остаётся довольствоваться фактом, что человек, желающий найти в «Толковании сновидений» что-либо о зависти к сиблингу (см. примечание 11), способен найти это на любой странице.

13. Нож Чарльза, судя по скупым деталям описания, — это дирк, длинный прямой кинжал шотландских горцев, носимый на поясе. В старину дирк служил и оружием, и столовым прибором, шотландцы резали им одинаково хорошо и дичь, и своих врагов, и очень трудно было встретить горца без кинжала. Дирк является идеальным оружием в стеснённой рукопашной схватке за счёт длины клинка, достигавшей полуметра, и отсутствия крестовины на рукояти. К сожалению, автор рукописи проявил поразительную небрежность, опустив подробности как внешнего вида ножа, так и способа его использования, что, конечно же, непростительно (разумеется, с точки зрения исследования достоверности произошедшего).

Занятно, что существует прямая связь между шотландским дирком и русским морским дирком (кортиком), используемым всеми флотскими офицерами и гардемаринами с начала XIX века. В семье редактора хранился такой кортик, оставленный потомкам прадедом, офицером Балтийского флота. Он висел в кабинете отца, капитана второго ранга, над столом, и отец любил говорить, что в наше время кортики надевают только в двух случаях: или на парад, или в последний путь.

14. Голландские миссионеры обращали Флорес в христианство с невиданным упорством, которое Фрейд скорее назвал бы навязчивым повторением. Неся дикарям таинство причастия, они даже не подозревали, что слова «сие есть Тело Моё» могут понять буквально. Точно так же в своё время римляне обвиняли в людоедстве самих христиан.

15. Флорес представляет собой классический райский остров: яркая флора, змеи, «Толкование сновидений» в роли древа познания. Согласно Книге Бытия, Каин убил Авеля уже за пределами Эдема, но ровно по тому же поводу: Отец любил одного из сыновей больше. К сожалению, и в наше время это встречается повсеместно, хотя родители любят утверждать обратное… Впрочем, редактор допускает, что история братьев могла завершиться иначе, прочитай Каин Книгу Бытия заранее.

16. Мечтая стать «белым королём» среди дикарей, Чарльз Шэнан не был оригинален и, вероятно, следовал примеру другого авантюриста, сэра Джеймса Брука. В благодарность за помощь в подавлении восстания в 1841 году он получил титул раджи Саравака, территории на острове Калимантан. Династия «белых раджей» правила Сараваком в течение ста лет, вплоть до японской оккупации острова во Вторую мировую. Интересный факт: среди саравакских даяков были распространены мандау — традиционные клинки, снискавшие специфическую славу как главное оружие охотников за головами. Редактор может предполагать, что в финале рассказа использовался именно мандау, а не дирк (см. примечание 13). Впрочем, Эдвард как рассказчик мог бы и лукавить, и его брат вполне мог бы использовать паранг — тесак, похожий на мачете, который и в наше время можно легко купить на рынках Флореса. Для аутентичного погружения в тему редактор рекомендует рассказ Р. Киплинга «Человек, который хотел стать королём».

17. У редактора был соблазн вставить в текст рецепт традиционного индонезийского голубца лемпера в качестве оммажа другому известному тексту со словом «бульон» в названии. Но редактор рискнул посчитать, скольких эбу-гого сможет накормить один упоминаемый в рассказе голубец с мясом эбу-гого, и получил значение с бесконечным рядом (простите) шестёрок после запятой. После этого редактор последовал завету барона Альцгельмгольца и посчитал, что о некоторых бульонах писать не стоит. Впрочем, термин «экзистенциальный» (как и упомянутый ранее термин «семейная терапия», к сожалению, слишком хорошо знакомый редактору, см. примечание 22) стал общеупотребительным значительно позже времени описываемых в рассказе событий, в сороковых-пятидесятых годах XX века. Всё это, опять же, говорит только о том, что изолированный от внешнего мира Чарльз, как и все гении, опередил своё время (см. также примечание 11).

18. Овсяная каша — традиционное британское блюдо, но представление о том, что каждый лондонский джентльмен ежедневно питается овсянкой — стереотип, изобретённый иностранцами, ни разу не завтракавшими в Лондоне. Исторически в Англии овсянка считалась крестьянской едой и кормом для скота, а настоящее уважение и любовь снискала на родине, в Шотландии, где даже проводится чемпионат по её варке — Golden Spurtle. Редактор советует рассматривать упоминание Чарльзом лондонской овсянки как высшую степень шотландского презрения и двойным оскорблением: и Англии, и персонально Фергюсона.

Достоверных сведений о том, любил ли овсянку Фрейд, нет; известно, что доктор обожал отварную говядину и дикие грибы, которые сам собирал в лесу.

19. Слово «мариноваться» происходит от латинского корня mare — «море». Связано это с тем, что в древности рыбу и мясо для сохранности и придания вкуса замачивали в солёной морской воде. В русском языке у слова появился особый метафорический смысл: мариновать — значит, заставлять долго ждать решения какого-то вопроса, держать в неведении. Редактор обращает внимание читателя, что Чарльз три года жил около моря и, соответственно, мариновался по всем правилам. Впрочем, хочется заметить, что НЕКОТОРЫЕ живут вдалеке от моря, но маринуются куда дольше… А некоторые любят мариновать, да, я про тебя говорю, я три недели жду от тебя это чёртово письмо!

20. Голова среднестатистического взрослого мужчины весит от четырёх с половиной до пяти с половиной килограммов. Эта цифра уточнялась редактором при подготовке издания — исключительно для того, чтобы понять, насколько проблематично было Эдварду довести «доказательство» до Эдинбурга.

21. Распространённое мнение о том, что акулы чувствуют каплю крови за несколько километров — миф, созданный прежде всего кинематографом (см., например, фильм «Челюсти»). В воде запахи распространяются медленнее, чем в воздухе, и их распространение сильно зависит от течения. В идеальных условиях акула учует кровь на расстоянии не более километра, а обычно, по разным оценкам, — за 300-500 метров. Более того, эксперименты, включая знаменитый опыт Марка Робера, показали, что человеческие кровь и моча интересуют акул значительно меньше выделений животных. Метафора акул применительно к эбу-гого характеризует, скорее, желание автора, вряд ли видевшего в естественной среде и акул, и эбу-гого, блеснуть эрудицией. Отец всегда хвалил меня за это, он искренне радовался моей любви к кроссвордам, к шоу вроде «Умников и умниц» или «Звёздного часа», он поощрял мои занятия программированием, как развивающие интеллект и избавляющие его от необходимости со мной разговаривать.

Но я должен попросить у читателя за то, что столько непрофессионально увлёкся воспоминаниями. Надеюсь, оправданием послужит тот факт, что при подготовке рукописи к печати я, кажется, наконец-то сумел разобраться с некоторыми обстоятельствами собственной семейной истории, и остаётся лишь проверить выводы на практике. Я дописываю эти строки в аэропорту Комодо, Лабуан-Баджо, ожидая, когда за мной наконец-то приедет мой братец.