Жажда жизни

1

 

Профессор Аурелио Кастаньеда умер как настоящий идальго: с достоинством, но из-за сущей глупости.

Случилось это конце октября в лончерии «Лос Сесос», что стоит на мосту Санта-Вида аккурат на полпути между районами живых и мёртвых. Кафедра философии и словесности облюбовала это местечко. Здесь было дёшево, тесно и пахло, как любил говорить Аурелио, торжеством плоти над смыслом. Запахи лука, жареной свинины, копала и горячего масла сливались в густой весёлый дух, витальный и разгоняющий кровь, и дух тот долетал до самого берега мёртвых, где мертвяки выли от него как псы.

Последние годы Аурелио ходил сюда почти каждый день, а когда его спрашивали, отвечал: послушать, о чём говорит молодёжь, да подышать живительной атмосферой. Та, кого он называл атмосферой, стояла за стойкой в неизменном красном фартуке и звалась Каролина Рохас, а для посетителей — просто Каро.

Но этот день был особым, хотя Аурелио, по своему обыкновению, делал всё, чтобы никто об этом не узнал.

 

— А теперь… — Староста выпускного курса, изрядно пошатываясь, взгромоздился на табурет. — Калаверита для нашего любимого профессора!

Калаверитами в Санта-Вида называли шуточные эпитафии о встрече имярека со Смертью. Обижаться на калавериты было не принято, хотя порой они кусались не хуже мертвяков.

 

Наш Кастаньеда был святой,

Ни женщин, ни вина, ни соли.

Пришла Костлявая: «Друг мой!

Душе твоей пора на волю!

А тело — пусть, коль не у дел,

Доест всё то, что ты не съел».

 

Гадко вышло и нескладно, но несколько столов разом взвыли от восторга! Громче всех радовался заглянувший по случаю декан Бустос собственной персоной, а сеньориты одобрительно стучали каблучками. Ибо всем было известно, что на экзаменах у профессора глубина декольте никогда не заменяла глубины ответа.

Аурелио дождался тишины, встал со скамьи и поднял стакан лимонада.

— Грасиас! — сказал он. — Именно так всё и обстоит, господа. Тело — лишь жалкая скорлупа с прескверной начинкой. Всё, чего оно хочет, — это есть, спать, совокупляться и совершать глупости. А всё, что в нас есть достойного, принадлежит душе, и лишь она...

— С днём рождения, профессор! — перебивая его, закричали школяры и зазвенели бокалами.

Аурелио обернулся. Рядом стояла улыбающаяся Каро и протягивала ему сахарный череп, белый, как свеча на алтаре, с глазницами из голубой мастики и золотыми завитушками. На лбу розовой глазурью было выведено: АУРЕЛИО.

— Сеньорита Рохас, — смутился Аурелио, — кому, как не вам, знать, что я не ем сладкого.

— Знаю, вы питаетесь святым духом, — ответила Каро и, нагнувшись к уху профессора, прошептала: — Но если вы в свой день рождения откажетесь от подарка, который я сделала своими руками, то, клянусь Девой Марией, я решу, что дело не в сахаре, а во мне.

Кафедра ничего не разобрала, но всё равно злорадно заулюлюкала. Аурелио почувствовал, как краснеют уши, и поступил так, как поступил бы любой мужчина на его месте, — крайне безрассудно. Он откусил от черепа добрую половину собственного имени — пусть видят, как ему безразличны и сахар, и насмешки, и её глаза, — и продолжил с набитым ртом:

— ...и лишь она, гошпода штуденты, бешшмер...

И вдруг глазурное «АУРЕ» застряло у него в горле.

Поначалу все решили, что профессор просто взял паузу: он славился подобными псевдотеатральными штучками на своих лекциях. Но Аурелио схватился за горло, прохрипел что-то невнятное и картинно упал лицом в миску с салатом. Раздались жидкие аплодисменты, но быстро стихли.

Больше ничего заслуживающего внимания с ним в первой жизни не случилось.

 

Он обнаружил себя под потолком и еле удержался, чтобы не обнять упомянутый ранее плотный дух и не вылететь в вытяжку. Внизу творилась суета: на лавке сидел, уткнувшись в салат, человек средних лет в льняном костюме, а другой, обхватив его под мышки, пытался вытрясти из него всю душу. Молодые повесы снимали это действо на телефоны, девушки плакали.

Аурелио посмотрел на свои руки. Они бледно мерцали, и сквозь них просвечивала гирлянда.

«Любопытно, — подумал Аурелио. — Чрезвычайно любопытно».

Умирать, как выяснилось, совсем нестрашно. Ему очень понравилось это первое в его посмертии наблюдение. Но второе понравилось куда меньше: мужчина за столом поднял голову.

Лицо у него было перепачкано то ли кровью, то ли томатами, и необычайно похоже на его, Аурелио, собственное. Только глаза были чужиме, а вскоре обнаружились и другие отличия. Тело подрагивало, челюсть отвисла, с подбородка капал соус, чего Аурелио при жизни никогда бы не допустил.

Декан, безуспешно мучивший покойного приёмом Геймлиха, отпрянул, а тело встало, пошатнулось, принюхалось, как собака на рынке, и безошибочно повернулось к нему — обладателю, несомненно, самой большой и умной головы в лончерии.

— Се-е-е-сос! — прохрипело тело. Мозги!

Декан завизжал как оперная дива при виде мыши. Тело шагнуло к нему и вцепилось зубами в ухо. Аурелио от ужаса чуть не вылетел в вытяжку, но невидимая нить, что теперь связывала его с телом, потянулась и дёрнула мертвяка назад — вместе с кусочком высокоучёной плоти.

Бустос тут же грохнулся в обморок, и едва его голова коснулась пола, клацнул затвор — Каро вытащила из-под стойки помповый «Ремингтон».

— Noli! — заорал Аурелио, выкарабкиваясь из вентиляции и от избытка чувств переходя на латынь. — Noli me! Не стреляйте!

Каро прислушалась, не сводя ствола с мертвяка. Тот тоже не дурак, замер, что, впрочем, ничуть не мешало ему кровожадно зыркать на Бустоса.

— Профессор, — сказала она, не опуская ствола. — Вы там или здесь?

— Здесь! Там — это… свинство!

— Это свинство только что оттяпало декану пол-уха. Что это? Опять эти ваши мысленные экскременты, или как там вы это называете?

— Соболезную декану, — сказал Аурелио и сам удивился, как искренне это прозвучало. — Но очень прошу вас. Мало того, что я уже умер. Но если вы выстрелите, это может привести к непоправимым последствиям. И это вообще не эксперимент!

Каро помолчала, но дробовик не опустила. Ожившее тело, чьи гастрономические желания ограничивала только длина невидимого поводка, озиралось по сторонам и тоскливо щёлкало зубами.

— Умирать дважды в свой день рождения — это, конечно, погано. А стрелять на мосту за считанные дни до большого праздника и того хуже. Но, при всём уважении, профессор, вы прекрасно знали — и, надеюсь, знаете до сих пор — пункт девятый Мортуария. Скоро здесь будут матадоры. Так что забирайте своего голодного друга, а я уж лучше спокойно провожу вас на другой берег.

Так профессор Кастаньеда покинул общество живых: под конвоем любимой женщины и на поводке у собственного трупа, который по дороге умудрился сожрать голубя и нагадить в шляпу уличному мариачи.

 

2

 

Спросите любого студиозуса, что полвека назад случилось в Санта-Вида, и он ответит: «Пепельный Ангел». Так назывался тот военный борт, который лунные стрелки шлёпнули прямо над рекой. Корабль затонул, никто не знает, что там было, но в реку вылилась секретная и, как оказалось, заразная химия. С тех пор всякий, кто умирает в городе и окрестностях, получает второй шанс. Но с оговоркой.

Впрочем, почтенная бабушка из тех, что сидят у кладбищенских ворот, расскажет другое: то явление одного из чудес господних, чуда Святой Смерти. Спорить на эти темы считается дурным тоном, потому что, как ни крути, результат один, и его не изменить.

Живые мёртвых пока терпят, и даже отвели им целый квартал за рекой — Ла-Калака. Там их никто не трогает: жрите друг друга, живите своей жизнью, главное — не лезьте через мост. Бывает, лезут, тогда их встречают матадоры. Правил в Ла-Калаке, считай, нет, и все они держатся на честном слове и длине невидимого поводка.

Всё это Аурелио Кастаньеда знал и раньше. Более того — писал целый трактат! Но одно дело знать, что после первой смерти души, в которые уходила большая часть разума владельца (их здесь называли «тональ»), водят свои бывшие тела на поводке. И совсем другое — взяться за этот поводок и ощутить как на другом конце сходит с ума от голода твоя плоть.

Аурелио был невесом и пытался начать новую жизнь по ту сторону моста если не по-человечески, то хотя бы с достоинством. Но тело весом с телёнка, как назло, учуяло на углу благотворительную жаровню с мясом. Аурелио полетел за ним как воздушный змей и прибыл на место прозрачными ногами вперёд, как и полагается покойнику.

— Впервые у нас?

У жаровни парил призрак старика в огромном призрачном сомбреро. Внизу стоял его мелкий и костлявый мертвяк, флегматично пожёвывая то, что осталось от точно такого же сомбреро, только соломенного.

— Хуан Карлос Сезар Сальвадор, — представился призрак. — Можно просто дон Хуан. А это Тако. Тако, поздоровайся.

Тако поднял глаза и вежливо проурчал что-то вроде «сесос».

— Какой он у меня воспитанный! — гордо сказал дон Хуан. — Десять лет вместе. И даже зубы не все растерял, хотя уже давно не грызёт сырое мясо. Берегите зубы у своего, сеньор, — сами целее будете.

Тело Аурелио к этому моменту жадно разгрызло два говяжих мосла и потянулось за третьим.

— Профессор Аурелио Кастаньеда. А это…

Аурелио не задумывался, что тело можно как-то звать. В газетных некрологах пару из тоналя и мертвяка обычно называли по имени прежнего, целого хозяина. Но сейчас казалось естественным окрестить эту неразумную, но родную тварь.

Он посмотрел на заляпанный пиджак, на свои бывшие руки, на свои губы, с нечеловеческой настойчивостью повторявшие «се-е-е-сос». Вело себя тело как недалёкий младший братик. Сущий ребёнок, ей-богу! Или собачонка…

— Чучо, — сказал он. Так звали пёсика, который был у него в детстве, такого же глуповатого и вечно голодного.

 

Весь вечер словоохотливый дон Хуан посвящал Аурелио в премудрости нового бытия. Профессор узнал, что мертвяк не понимает слов, но реагирует на голос, и если говорить с ним спокойно и уверенно, он иногда делает то, о чём просишь. А ещё лучше просить о том, чего он хочет сам.

Мертвяк мало что помнит, но у него отличный нюх и безошибочное чутьё на человеческие головы.

Мертвяк не бывает хорошим или плохим, добрым или злым. Он бывает только голодным или голодным.

На закате, когда они сидели на ступенях часовни и любовались, как Тако и Чучо едят одуванчики, зашёл разговор о Двери. Ну, а о чём ещё говорить тем, кто однажды уже умер и не хочет умирать второй раз?

Про Дверь в обеих частях города знали все. Говорили, что в полночь, когда октябрь уступает место ноябрю, в Старом Пантеоне в конце дороги, устланной белыми хризантемами, открывается путь в Миктлан, мир мёртвых. До сошествия Пепельного Ангела, отделившего смерть от посмертия, туда уходили души усопших. Теперь же у Двери в основном фотографировались и загадывали желания.

Дон Хуан увлёкся и перешёл к рассказу про подземную реку, рыжего пса-перевозчика и горы из обсидиановых лезвий. Аурелио слушал вполуха.

— Простите, дон Хуан, но не верю я во все эти сказки. У меня тут, извините, шкурный интерес. Двадцать лет я отдал написанию трактата о бессмертии души, и теперь наконец могу дополнить его практическими наблюдениями. Ну и Дверь, как важное культовое явление, надо будет тщательно изучить, раз уж теперь она мне доступна. Составите мне компанию?

Дон Хуан посмотрел на Тако.

— А его куда?

 

3

 

На следующий день Аурелио, оставшись без привычной аудитории, взялся за моральное воспитание Чучо.

Начал он, как полагается, с «Писем к Луцилию» Сенеки, экземпляр которых выпросил на местном рынке у призрака-букиниста. Декламировал он, как и учил Дон Хуан, спокойно и уверено, чуть ли не в самое ухо. Но возникла загвоздка: даже такое пустяковое усилие, как перевернуть страницу, для тоналя требовало определённой сноровки. В итоге измученный Аурелио махнул рукой и стал читать по памяти, а книгу Чучо съел вместе с закладкой, стоило хозяину отвернуться.

Аурелио учил его ходить прямо, не сутулиться, не рычать на прохожих и пользоваться салфеткой. Чучо в ответ сутулился как носильщик на рынке и выразительно рычал, а салфетки съедал раньше, чем Аурелио успевал объяснить, для чего они нужны. Он по-прежнему охотился на голубей, воровал чужие шляпы, а однажды умудрился сожрать ремень с собственных брюк, и профессору пришлось битый час уговаривать его не наклоняться, пока они искали на рынке кожевника.

И каждый божий день, едва солнце касалось речной глади, Чучо по старой привычке, уцелевшей даже в его двух извилинах, топал в лончерию. Благо, первое, что Аурелио сделал полезного в своей новой жизни, — выхлопотал ему жестяной номерок на шею, чтобы Чучо мог не опасаться мостовых матадоров. В конце концов, на другой берег он не рвался, и никому, кроме Аурелио и окрестных птиц, боли не причинял.

Каро его, конечно, внутрь не пускала, но и не прогоняла. Заслышав знакомое шарканье, она открывала заднюю дверь, выносила миску бараньих мозгов и, пока Чучо завтракал, перекидывалась парой слов с профессором.

— Ну и как там, на том свете?

— Да так же, как и на этом. Налоги, очереди, куда не сунься — плати. Работы мне там нет, все умные дальше некуда. Чучо по три часа в день таскает мешки с углём на пристани, тем и живём.

 

Тридцатого октября, когда город уже возводил алтари, а по мосту сновали цветочницы с охапками гипсофилов и хризантем, чуть было не случилась беда.

Чучо, как обычно, пришёл к лончерии на кормёжку, притащив с собой Аурелио. Каро наклонилась налить ему в миску воды, и её волосы скользнули Чучо по щеке.

Сидевший на земле мертвяк замер, повёл носом и переменился в лице, сделавшись удивительно сосредоточенным, почти осознанным. Медленно, растягивая гласные, он прорычал:

— Ка-а-а-ррр-о-о-о…

Аурелио похолодел — насколько вообще может похолодеть привидение.

— ...се-е-е-сос, — закончил Чучо и потянулся к ней обеими руками, натягивая поводок так, что Аурелио затрепетал в воздухе, как флажок.

Чучо лишь казался неповоротливым, но кто его знал, понимал, что ничто не успело бы его остановить. Кроме прямого приказа любимой женщины, к которой даже после смерти его необъяснимым образом тянуло.

— Нельзя! — завопила Каро, отпрянув и нашаривая прислонённые к стене грабли.

Чучо замер, и через мгновение удар черенком сбил его с ног.

Каро скрылась в лончерии, но через несколько секунд, пока потрясённый мертвяк поднимался, выглянула в форточку и поманила профессора.

— Ещё раз ваш обжора такое выкинет, клянусь Девой Марией Гваделупской, я сделаю из него фарш для буррито. Не взирая на то, что вы мне всё ещё нравитесь, чёрт бы вас побрал!

Чучо, наконец, собрался и медленно попятился от лончерии, огрызаясь, как настоящая собака. В его взгляде было столько злобы и голода, что Аурелио впервые захотелось исчезнуть по-настоящему.

В наказание он отменил все занятия и взял две дополнительные смены на пристани. Пока мертвяк кряхтел под мешками, Аурелио висел в небесах и горевал о том, что нет ничего на свете глупее, чем объясняться в любви, будучи мёртвым. И нет ничего безнадёжнее, чем не объясниться, будучи живым.

Вернувшись с пристани, он спросил у дона Хуана, где найти Бланку.

 

4

 

Кантина «Сто бутербродов» («Лас Сьен Тортас») ютилась на самом краю Ла-Калаки. Северной стеной она примыкала к кладбищу, а восточной каждый год понемногу уходила в реку. Кто додумался назвать её так в районе, где мёртвые едят что угодно, кроме бутербродов, а живые думают о еде лишь в том смысле, как бы самим на неё поменьше походить, — история умалчивает.

Внутри было темно и до неприличия чисто, как в хорошем склепе. Все стены были увешаны ножницами, а за единственным столиком сидела дама и пила мескаль.

Она была в чёрном кружевном платье, с костяным гребнем в волосах и длинных, до локтя перчатках. Очень бледная, но безупречно стройная и изящная — возможно, даже чересчур. В тонких, как карандаши, пальцах покачивалась рюмка. Ниже шеи, там, где у обычных дам находится всё самое волнующее, сквозь белоснежные рёбра прямо на пол струился мескаль. Это её, кажется, забавляло.

— Буэнас ночес, Ла Нинья Бланка, — сказал Аурелио, снимая призрачную шляпу.

— Дон Аурелио, — кивнула дама. Голос у неё оказался низкий и волнующий. — Проходите насколько можете. А ваш беспокойный друг пусть подождёт у входа.

Чучо остался у двери, заворожённый блеском сотен маленьких острых вещиц.

— Я предлагаю две услуги. И, раз петь вы не умеете, то, должно быть, хотите, чтобы я сделала вам обрезание.

Будь Аурелио жив, он бы точно поперхнулся.

— Обрезание уздечки, — успокоила Бланка. — Хотя, в иных краях, говорят, и это безобидное понятие трактуют превратно.

— Да… Мне говорили, что вы оказываете такую услугу.

— Не соврали. Что ж, хотите быть свободным — будете. Никакой привязки к мертвецу, летайте где хотите — хоть на крышу собора, хоть на ту сторону реки. И у Двери вас никто не остановит, вы же туда собрались?

— И туда загляну, разумеется. Какова цена?

Бланка осушила рюмку и громко хлопнула ей по столу.

— Медяки, которые таскают в карманах ваши омбрес муэртос, меня не прельщают. Мои интересы куда… хм… тоньше.

Она смерила висящего перед ней Аурелио взглядом и заключила:

— С вас, сеньор Кастаньеда, я возьму то, что вы больше всего не любите в себе.

Аурелио расхохотался. Он посмотрел на дверь, где с прилипшим к щеке капустным листом и обслюнявленным подбородком переминался с ноги на ногу Чучо.

— Сеньора, считайте, вам очень повезло с покупателем. Совсем недавно я выяснил, что не люблю в себе ровно одно. Забирайте!

— По рукам, — произнесла Бланка и сняла со стены здоровенные, чуть ржавые ножницы. Аурелио не успел и слова сказать, как она резким движением перерезала призрачный поводок.

Не было ни боли, ни облегчения. По крайней мере, для Аурелио. Если Чучо что-то и почувствовал, то виду не подал. Он посмотрел на профессора долгим пустым взглядом, повернулся и ушёл в темноту.

Аурелио впервые за неделю расправил плечи. Он взмыл к люстре, сделал несколько замысловатых пируэтов и, довольный, снова предстал перед Бланкой. Ничто больше не тянуло его к земле.

— Благодарю вас, сеньора! — прокричал он. — Вы даже не представляете, от какой ноши меня избавили.

— Как же, представляю, — проворчала Бланка и налила себе ещё мескаля.

Дон Хуан встретил его на улице. Он парил посреди улицы, а под ним в нагретой за день луже дремал, надвинув на глаза сомбреро, Тако.

— Рассказывайте!

— Я свободен, дон Хуан! Свободен!

— Ну, я рад, что тебе полегчало. — Старый призрак смотрел куда-то вдаль. — Дай-то бог, чтобы не зря.

 

5

 

Утро тридцать первого октября было лучшим в посмертии профессора Кастаньеды.

Он облетел пробуждающийся город, заложил мёртвую петлю под мостом и направился в свою альма-матер.

Декан в его кабинете уже похозяйничал, но, к счастью, рукопись трактата увезти не успел. Добавить бы сюда посмертных впечатлений — но перо он поднять так и не смог и решил пока сочинять новую главу в уме.

Однако даже мысленно дело не шло. Сенека учил, что речь должна быть простой и безыскусной, ибо таковой является истина, но Аурелио, как назло, лезли на ум одни деепричастные обороты.

«Это всё нервы, — сказал себе профессор. — Сначала надо разобраться с другим важным делом».

Он направился к мосту, где заканчивались последние приготовления к празднику.

Каро драила кастрюли. Аурелио прошёл через дверь и сразу заметил, что с лончерией что-то не так. Запах! Прежний шумный запах, который всегда делал это место особенным, исчез. Но Каро привычно чихнула, и профессор сообразил, что проблема не в лончерии, а в нём самом: запахи проходили сквозь него, как свет сквозь стекло.

— Каролина, — сказал он. — Я пришёл сказать вам то, что следовало сказать уже давно.

Каро отложила тряпку и повернулась к нему, уперев руки в бока.

— Каролина, — повторил он и начал свою речь.

Раньше он часто прокручивал в голове эти слова. В них были Петрарка и Шекспир, «Бесаме мучо» и «Сьелито линдо», коррида и алая роза в зубах, луна над рекой, тёплый сентябрьский дождь, дуэнде. Он выстраивал их так, как лучшие свои лекции, знал наизусть — и вот наконец произнёс их вслух. И только к концу заметил, что несёт что-то совсем уж не то.

— …словом, я испытывал к вам нечто, что античные авторы определили бы как эрос, и при всём разнообразии женщин этого города я бы, если подходить к вопросу со всей строгостью, недолго думая, отдал бы вам пальму первенства. Это факт.

Рука Каро потянулась к половнику.

— Ах, недолго думая?!

Половник, а следом ложки, вилки и пара подгнивших картофелин пролетели сквозь Аурелио, не причинив вреда. Каро это, конечно, понимала, но остановиться не могла. Профессор инстинктивно пытался уворачиваться, но только больше её раззадоривал, пересыпая свои пируэты извинениями. Наконец, выпустив пар, она плюхнулась на лавку и закрыла лицо руками.

Когда Каро снова посмотрела на призрака, Аурелио увидел в её глазах слёзы.

— Я не понимаю… — сказала она. — Я шесть лет ждала, что вы скажете мне хоть одно живое слово про нас с вами, а не про мёртвых греков. А в итоге вы приходите и снова читаете мне какую-то мерзкую лекцию.

Прежний Аурелио наверняка бы сгорел от стыда. Но сейчас профессор вообще не понимал, что происходит.

Она вздохнула, вытерла ладонью лицо и вернулась к мойке.

— Где ваш Чучо?

— Я от него избавился, — сообщил Аурелио, обрадованный переменой темы. — Больше он вам не угрожает.

Каро обернулась так резко, что с котла слетела крышка.

— Избавились? Так вот что это было ночью…

Оказалось, что ночью под окном Каро кто-то пытался петь серенаду. Чудовищно, не попадая в ноты, выдавая вместо слов бесконечное «о-о-о», пока из соседних с лончерией домов не полетели цветочные горшки. Утром Каро нашла на пороге дохлого голубя.

— Я убрала его лопатой… — пробормотала она, отводя глаза.

Назревало очередное неловкое молчание, но тут дверь распахнулась, и в лончерию влетел декан Бустос.

Выглядел он весьма живописно: оба уха были перемотаны бинтами, завязанными на огромные грубые бантики.

— Где этот каннибал? — завопил Бустос с порога. — Как вы вообще посмели?

Слова вылетали из него, как горох из дырявого мешка.

— Сочувствую, — сказал Аурелио, не сочувствуя мерзавцу ни капельки. — Но я здесь ни при чём.

— Он сделал обрезание, — подтвердила Каро.

— Вы… Я… Будьте прокляты! Я найду вашего людоеда и сдам матадорам! А ваш так называемый трактат я почитал — он не выдерживает никакой критики. Я хотел взять на себя труд привести в порядок эту груду черновиков, но раз так — пусть ваша писанина послужит куда более полезной цели. Прикажу после праздников отправить всё на растопку.

Декан хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась извёстка. Аурелио деликатно кашлянул в кулак.

— Вы так спокойно относитесь к тому, что этот пижон пригрозил сжечь труд всей вашей жизни? — удивилась Каро.

— Гераклит говорил, что всё из огня возникает и в огонь же возвращается. С точки зрения натурфилософии Бустос действует безупречно.

— А я?

— Что — вы?

— Я вам теперь тоже безразлична, профессор?

Вот тут, наконец, повисла тишина, и Аурелио — краса и гордость кафедры философии, человек, умевший читать многочасовые лекции без бумажки, — впервые и в жизни, и в посмертии не смог её заполнить.

— Ясно, — сказала Каро, убирая прядку с лица.

Перед Аурелио стояла невысокая, средних лет синьорита в цветастом фартуке и с покрасневшими от горячей воды руками. Круглое лицо, носик с горбинкой. На щеке шрамик от старого ожога. Кудрявые чёрные волосы…

Шесть лет ходил он сюда, чтобы увидеть, как она скручивает их в узел, закалывает костяным крабиком, как поправляет причёску, откидывая от глаз непослушные пряди. Шесть лет от одного этого движения всё у него внутри наливалось теплом.

Но сейчас она сделала ровно то же движение — и ничего.

— Каролина, послушайте. Я помню всё, что было между нами… Эээ… То есть, я имею в виду, помню то, что чувствовал к вам. Вы же понимаете, что я не ради лимонада к вам каждое утро ходил. Да, конечно, вы всё понимаете.

Казалось, взгляд Каро сейчас прибьёт его к полу.

— Я помню, что хотел вам сказать. Помню, кем вы были для меня все эти годы. Я… Я помню всё совершенно точно.

— Но?

— Я не понимаю, зачем я это помню, — закончил он тихо.

— Что с вами, профессор?

— Я не знаю, что-то с памятью… Я полагал, что для памяти требуется вместилище в виде головного…

— Нет, нет, — перебила Каро. — Что с вашими руками?

Аурелио посмотрел на свои ладони и охнул.

Кончики призрачных пальцев осыпались. Не таяли, растворяясь в воздухе, а именно осыпались маленькой серебристой пыльцой. Достигнув пола, пыльца вспыхивала на мгновение и гасла.

— Интересно, — сказал Аурелио. — О таком эффекте меня не предупреждали…

— Так идите и узнайте. Идёмте вместе!

Каро уже развязывала фартук.

— Не стоит беспокоиться, Каролина. Полагаю, меня предупредили бы, если бы я спросил. Но давайте не будем об этом, давайте вернёмся к…

— Давайте без «давайте», — сказала Каро тем тоном, каким обычно разговаривала не с Аурелио, а с Чучо. Профессор не рискнул спорить.

— Вы можете хоть всю ночь тут рассуждать про Гераклита, а я пойду к этой вашей обрезальщице и вытрясу из неё всё, что нужно, чтобы вернуть того профессора, которого я когда-то знала. Так-то я тоже резать умею.

 

6

 

Ближе к вечеру мост Санта-Вида превратился в реку света и огня. Вдоль перил стояли тысячи свечей и алтари с фотографиями усопших, хлебом, мескалем и табаком для тех, кто при жизни курил. Тонали вели своих разряженных кто во что горазд мертвяков в хитро сплетённых намордниках, а те приставали к живым — но только затем, чтобы выпросить сладость. На мост пришли целых три оркестра, и каждый пытался доказать, что он — лучший, единственным доступным способом: играя громче остальных.

Аурелио и Каро вышли из лончерии ровно в тот момент, когда ближайшие мариачи заголосили «Ла Бамбу». Они стали проталкиваться сквозь толпу к берегу мёртвых, и почти дошли, как столкнулись с Чучо.

Чучо, откровенно говоря, выглядел хуже некуда. Если неделю на поводке он был просто голоден, то сейчас, казалось, стал самим голодом. И этот голод, подвывая и брызгая слюной, вели под руки двое хмурых матадоров. Пиджака на нём больше не было, ремня тоже. Штаны, к счастью, были подвязаны верёвкой, так что честь кафедры философии не пострадала. Впрочем, профессор не сразу заметил его. Он засмотрелся на то, как над рекой один за другим поднимаются бумажные фонарики.

А вот Каро увидела мертвяка сразу.

Как и Чучо — даму своего сердца.

— Ка-а-ро-о-о… — провыл он вместо привычного «сесос».

Потом Чучо пошевелил плечами и вдруг прыгнул как ягуар, повалив матадоров. Он оказался прямо перед Каролиной. Каро, повидавшая в жизни многое, на ногах устояла, но оказалась прижата к перилам, за которыми несла свои бурные воды река. Смердящая пасть раскрылась так близко, что Каро разглядела застрявшие в зубах перья. Губы Чучо сложились для поцелуя и…

…он пропал из виду. Тако, маленький тощий Тако в новом соломенном сомбреро с разбега ударил его плечом в бок, и оба покатились по камням.

Через несколько секунд мертвяки скатились с моста и поехали вниз по осыпи, сгребая щебень и увлекая за собой бедного дона Хуана. Стражи порядка бросились за ними.

— Кажется, весь ваш интерес ко мне остался в том теле, — прошипела Каро, отряхивая платье.

— Тогда не стоит думать, что он хотел вас съесть.

— Возможно. Давненько за мной так не ухаживали, чтоб даже матадоры в стороны разлетались. Но теперь-то вы согласны, что проблему надо решать?

Аурелио кивнул.

— Поспешим.

 

Они ворвались в «Сто бутербродов» так, что на стене зазвенели ножницы. Бланка пила свой мескаль.

— Я ошибся! — закричал Аурелио. — Верните всё как было!

— Все ошибаются. Я не умею шить. Я только режу.

— Но вы не сказали, что я начну угасать.

Она нахмурилась.

— Погодите, то есть, вы действительно не знаете?

— Чего я не знаю?

— Что происходит с тоналем, оставшимися без поводка, когда открывается Дверь.

Аурелио потрясённо молчал.

— Профессор Кастаньеда, вы двадцать лет писали трактат о бессмертии души. И за это время не выяснили, что души уходят в Миктлан?

— Раньше уходили. Но Пепельный Ангел…

— Что «Пепельный Ангел»? Никакой ангел не способен нарушить порядок, установленный Владыкой и Владычицей задолго до того, как ваши предки пришли сюда со своим богом.

— Так вы знали, что я исчезну? — воскликнул Аурелио. — И промолчали! Я честно выполнил условие сделки — отдал вам своё тело. А вы забрали мои чувства и мою жизнь!

— Следите за словами, профессор, ибо слова — единственное, что у вас осталось. И я никогда не лгу.

Бланка встала из-за стола, и Аурелио с изумлением увидел, как за её спиной распрямляются огромные крылья.

— Я назвала вам цену: то, что вы больше всего не любите в себе. И это уж точно не ваше тело, которое гоняет по набережной голубей. Вы согласились, и я всего лишь отрезала вас от этой части самого себя. Чик-чик! Ещё немного, и я снова стану той, кем была до того, как впервые взяла в руки эти проклятые ножницы.

— Но почему больше ничего не чувствую… к женщинам, — смущённо сказал Аурелио, косясь на молча стоявшую рядом Каро, и поправился: — К женщине. Я всегда … считал себя … эээ… романтиком.

Бланка усмехнулась.

— Потому что в вас больше нет влечения. Не надо стыдиться, профессор, я не про то, о чём вы подумали, а в общем смысле. Я говорю про жажду жизни — влечение, которое связывает каждого человека с этим миром.

Она кивнула на Каро.

— Вы помните, кого любили, но вас к ней не тянет. Зато вашего мертвяка тянет к ней, хоть он сам не понимает в силу своего скудоумия — зачем? В нём осталась сама способность хотеть, но, поскольку сложного сознания больше нет, все желания деградировали до единственного. «Се-е-есос!» — передразнила она Чучо.

— Но почему вы решили, что именно это я в себе ненавидел? Как можно не любить влечение… любовь? Это же абстракция, идея, высшее из чувств!

— Вот именно, что идея, — сказала Бланка. — В этом весь вы. Вы обожали размышлять, взвешивать и препарировать идеи, желания, мечты. А всё, что заставляло вас по-настоящему чего-то хотеть, казалось для вас постыдным. Вы полжизни писали трактат о душе — но не от души. Вы даже не потрудились проверить городские слухи и соприкоснуться с основами настоящего учения о жизни и смерти. Вы искали признания, строили карьеру, видели себя на полках рядом с именитыми философами, но в вас не было страсти. Да, вы окружили себя мертвецами — не теми, что таскают вас после смерти на поводках, а теми, что давно рассыпались в прах и с тех пор не сказали ничего нового. И, что самое смешное, — они-то при жизни были по-настоящему живыми людьми.

— И, наконец, вы годами ходили к женщине, которую полюбили, но так и не открыли ей своих чувств. И не потому, что боялись её. Вы боялись, что вместе с ней в вашу жизнь придёт настоящая Жизнь и сметёт всю вашу плесень. Потому что миром правит Любовь.

Бланка шагнула мимо застывшей Каро и ткнула пальцем прямо в призрачный живот профессора.

— Вы, люди, по своей природе ненасытны, жадны до жизни. Но из-за страха, приличия, чувства долга — да чего угодно — всю жизнь отучаетесь желать. А потом умираете. Разум уходит наверх, а всё ваше «хочу» остаётся внизу, но без разума не знает, чего хочет. Вот и жрёт всё, что попадётся. Ваш Чучо в этом смысле куда честнее вас.

Завершив свою речь, она подошла к бару, достала новую бутыль мескаля и вернулась за столик. Налила две рюмки, но взяла лишь одну.

Ошарашенный профессор медленно опустился к полу. А Каро перекрестилась, взяла вторую рюмку, выпила её залпом и сказала:

— Аурелио Кастаньеда. Пошло оно всё к дьяволу. Я тебя люблю.

Не в силах сдержаться, профессор вылетел в дымоход, оставляя за собой шлейф сверкающей пыли.

 

7

 

Они шли вдоль берега в ночи, маленький караван из двух мертвецов и двух призрачных душ. Мертвяки, изрядно помятые и оборванные, шли спокойно, как старые собутыльники после драки. Тот, что побольше, был привязан крепкой верёвкой к тому, что поменьше, а тот, в свою очередь, на невидимой уздечке следовал за старым призраком в огромном сомбреро.

— Ловко вы от них ушли, дон Хуан, — сказал Аурелио.

— Так сколько лет, грешные, мыкаемся! Я тут каждую канаву знаю, делов-то — спрятаться. Да, с Бланкой у вас неловко вышло. Я думал, вы знали про Дверь…

Дон Хуан уже выслушал всю эту скверную историю и призадумался.

— Есть способ снова вернуть связь с телом. Так себе способ, скажу я вам. Да и насоветовал уже…

Но Аурелио навострил призрачные уши.

— Что за способ?

— Раз уж, по словам Бланки, поводок не вернуть, можно попробовать вернуться в тело.

— Вы о чём? Мне неизвестно ни одного случая ресуррекции единожды умерших.

— Я не про воскрешение, — сказал дон Хуан. — Вы вернётесь в своё тело, оставаясь тоналем.

— Прямо туда?..

— Вы как будто брезгуете, — расхохотался старый призрак. — Понятное дело, там не ваш профессорский кабинет. Там тесно, неудобно, и запах, сами понимаете.

При воспоминании о любимом кабинете внутри у Аурелио что-то шевельнулось, и на несколько секунд пылинки прекратили падать. Неужели отповедь Бланки смогла что-то в нём расшевелить?

— Ладно, допустим. Что нужно сделать?

— По-хорошему, нужен брухо. Вы знаете хоть одного? Вот и я нет. Значит, вариант отпадает. Но можно попробовать провести обратную офренду.

— Это как?

— Ну, вы же знаете, как устраивают офренду. Тут почти то же самое. Ставят алтарь, на него — хлеб, свечи, цветы, фото. Живые зовут душу в гости, кормят её, поят. Вся разница в том, что напротив алтаря сажают мертвеца, и зов живых, как говорят, затягивает тоналя в тело. Вам очень повезло, профессор — сегодня как раз та самая ночь в году, когда этот зов слышно. Попробуем?

— Повезло — не то слово, — вздохнул Аурелио. — Ну, хотя бы алтарь с моей фотографией искать не придётся: я его видел днём в университетском дворике. Да и мастера на всякие мерзости там найдутся почище вашего брухо. Поторопимся же. Чучо! Тако! Ноги в руки!

 

Студенты наступление Дня Мёртвых, как и все прочие праздники, встречали с размахом и весельем. В общежитии горел свет, пахло жареным мясом, а радиоприёмник гнал свежие хиты в хрипящие колонки.

Но, когда туда ввалились пара мертвяков с парой светящихся призраков, начался сущий хаос.

— Тихо! Тихо, я сказал, — заорал кто-то из старост, пытаясь перекричать вопли и визг. — Это же профессор!

Аурелио изложил молодёжи свою просьбу, и всё снова завертелось.

Со двора притащили алтарь, кто-то добыл свечей, кто-то — ведро целозий и бархатцев, явно краденое. Чучо, наконец-то, накормили от пуза чипсами, которые он съел вместе с миской, а когда ему поплохело, усадили на стул и примотали верёвкой. Кто-то нацепил на него заячьи ушки, и все принялись фотографироваться.

— Сначала свеча, потом имя!

— Моя бабушка наоборот делала!

— Давайте и так, и так.

— Кто-нибудь помнит слова?

— А вроде бы ещё крёстный нужен?

Аурелио висел над потолком, смотрел на этот бедлам и удивлялся. Им бы такое-то рвение — да на лекциях!

Наконец староста застучал ложкой по крышке кастрюли, и все утихли.

— Держитесь, профессор. Сделаем всё в лучшем виде.

Где-то вдали ударил колокол. Со стороны Старого Пантеона потянуло холодом, и Аурелио Кастаньеда увидел, что блестящая пыль с него идёт уже сплошным потоком.

 

8

 

Наш Кастаньеда был святой,

Ни женщин, ни вина, ни соли…

 

Внутри было тесно, пахло мочой и чем-то вроде жжёной смолы. Дон Хуан не соврал, старый чертяка.

Это место походило на подвал старого скряги, где хранится всё, что жалко выкинуть. Посреди, прикованный цепью из цветочных стеблей, возлегал огромный горячий Голод. Похож он был на того первого Чучо из детства, только рыжий и с крокодильей пастью. А вокруг него громоздилось всё, что Аурелио всю жизнь в себе подавлял и прятал: чувства, слабости, мечты, всяческие мелочи и глупости. То тут, то там над хламом вились тоскливые серые бабочки.

Выглядело это отвратно, но ещё более отвратным было то, что притащил это он сюда сам. Аурелио удовлетворённо отметил возникшее отвращение. и принялся думать, что делать дальше. Как там говорил Сенека? «Такой человек и не жил, а замешкался среди живых, и не поздно умер, а долго умирал».

Да, по привычке он снова вспомнил о письмах к Луцилию. Но, вспомнив слова Бланки про мёртвых философов и вечный голод, решил действовать радикально.

И утолить голод.

 

Он жрал жадно, запихивая в себя всё подряд. Он жевал, глотал, давился и снова глотал. Одно было невыносимо горьким, другое — острым, и он ел, кривясь от горечи и плюясь огнём, и это было прекрасно. Он разгребал кучи локтями, выбирая со дна самое старое, гнившее десятилетиями, и удивлялся, что оно ещё съедобно и по-своему вкусно. Он жрал страхи и зависти, злорадство, глупость и стыд. Желание петь и желание кричать, обгладывал до костей желание плясать голым на пляже и желание припереться ночью под балкон незнакомой красавицы с гитарой.

Он нежно покусывал, а потом вгрызался в желание уткнуться в кудри Каро, желание услышать её смех, увидеть взгляд, ощутить её тепло и отмолить её безграничное терпение.

Но наесться не получалось, и чем больше он ел, тем сильнее хотелось. Тут-то он понял своего Чучо. А ещё до Аурелио дошло, что это и есть нормальное человеческое состояние, совсем не похожее на ту пустую сдержанность, которую он всю жизнь считал добродетелью.

Подвал опустел. Профессор облизал пальцы, сплюнул на каменный, покрытый знаками пол и подошёл к Голоду. Тот с недоверием наблюдал за происходящим, но не вмешивался. Аурелио коснулся его горячей шеи и почесал за ушком.

— Чучо. Хороший мальчик!

Крокодилопёс тут же размяк, и Аурелио снял с него цепь.

— Делай что хочешь, дружище. Только помни, что на мосту стоят матадоры, а у сеньориты Рохас под стойкой лежит дробовик, и она умеет им пользоваться.

 

Аурелио открыл глаза.

Всё вокруг плыло, болело, а во рту было мерзко, будто всю ночь гуляли именно там, а не на мосту. Запахи лука, жареной свинины, копала и горячего масла смешивались в густой весёлый дух, столь знакомый его носу.

Он сидел на стуле, всё ещё связанный, но почему-то в лончерии, а за окнами догорала ночь. На стойке теплилась свеча, а прямо перед ним сидела Каро и не сводила с него глаз.

— Ну здравствуйте, — улыбнулась она.

Аурелио открыл рот, и тут же, как по команде, вместо приветствия из нутра вырвалось низкое рычащее «се-е-е-сос». Где-то там, в старом подвале, поднял голову очень горячий пёс.

— Всё хорошо, — сказала Каро. — Ваши студенты меня предупредили.

Оказалось, его притащили часа в четыре утра на снятой с петель двери, потому что сам он идти никуда не желал. Зато как заведённый повторял два слога, которые студентам в конце концов удалось разобрать. Староста, возглавлявший процессию, пояснил, что после чудесного воссоединения профессор проголодался и пытался сообщить координаты места, где его кормят.

— Он так и сказал: «где его кормят», — фыркнула Каро. — Я ему за это чуть тряпкой по мордасам не съездила.

 

9

 

Лончерия «Лос Сесос» на мосту Санта-Вида, как и прежде, открывается в семь утра, только посетителей за стойкой встречает мертвяк в поварском колпаке и белом фартуке. Он режет зелень и лук и никогда не плачет — мертвякам лук нипочём. Посетители сперва пугались, но потом привыкли, а кое-кто стал приходить специально поглазеть. Поговаривали, что здешняя сальса — салат с красным луком, помидорами и огурцами — лучшая в городе.

Зовут мертвяка Профессор. Он весьма умён и находчив, но выговаривает лишь десяток слов, из которых одно — «Каро», второе — «сесос», а все остальные — названия блюд. Свиные и бараньи мозги он ест, повязав салфетку, и никогда не кладёт локти на стол, да и в остальном славится хорошими манерами. Лишь раз в неделю он теряет над собой контроль и вспоминает одиннадцатое слово — когда по мосту проходит в вязаной шапке, натянутой по самые брови, его заклятый друг декан Бустос. Тогда он, сшибая всё на своём пути, лезет на подоконник и орёт в окно: «Су-у-у-ка». Декан же прогулок не прекращает — то ли дразнит, то ли просто не желает признавать поражения.

Закрыв лончерию и закончив дела, Каро садится у окна и читает Профессору вслух Сенеку, Аристотеля и других мёртвых философов. Профессор слушает, положив голову ей на колени. Когда-то он и сам всё это читал, и не раз, но ему нравится её голос. Иногда, когда попадается особенно длинная глава, он тихонько, мимо нот, мурлычет под нос «Бесаме мучо».

Первого ноября, ровно через год после описанных событий, Каро снова дарит Профессору сахарный череп. На нём, как и тогда, выведено: «АУРЕЛИО». Каро отламывает по кусочку и кормит Профессора с рук, и тот послушно, не торопясь, ест, а потом облизывает пальцы и целует её ладонь.

Дон Хуан приходит в лончерию по вторникам и четвергам рано утром, пока нет посетителей, и Каро ставит для него ароматную свечу, а для Тако наливает миску мясного супа.

Ла Нинья Бланка всё ещё собирает чужие несбывшиеся мечты и непрожитые жизни. Раз в год, в Ночь мёртвых, она выходит на мост и идёт сквозь толпу. И у всякого, кто в эту ночь чего-то себе не позволил, отрезает кусочек. Поэтому в Санта-Вида и пляшут до рассвета.

Трактат о бессмертии души, которому посвятил свою первую жизнь Аурелио Кастаньеда, как и было обещано, сгорел. Туда ему и дорога.