Я никому не скажу

 

— Говоришь, весь горит и просыпается с трудом? — старик берёт брата за руку, щупает пульс, потом трогает лоб.

Гор весь в испарине. Шепчу прямо в ухо, с трудом открывает глаза, взгляд мутный.

— Это что такое? — старик разглядывает пятно у брата на локте. Похоже на пчелиный укус.

— Были на Обзорном Холме, через кусты шли, кто-то укусил, — язык у Гора еле ворочается.

Старик хмурится. Лицо костлявое, густые брови сошлись на переносице.

— Сиди с ним, присматривай, — бросает мрачно. — Сделаю настой. К утру.

— Думаешь, змея укусила? — спешу за стариком к двери спальни. — Это опасно?

Знаю, что не ответит. Не из тех. В замке его боятся. Зовут Молчуном.

Но, если бы не он, кто бы нас лечил? Его комната за библиотекой полна пара, густых травяных запахов, странных изогнутых колб и пробирок, которые выдувает в сарае за конюшнями. Когда лечит, шепчет. Наверное, говорит со своими мертвыми богами. Его боги назывались древчими, и наш с братом отец, ныне покойный вождь Эйгор, сжёг их еще до нашего рождения.

Служителей древчих отец тоже уничтожил, но мальчишку Молчуна пожалел и привез в замок. Правильно сделал, лучше Молчуна знахаря нет. Хотя самого Эйгора, мать и старших братьев он во время эпидемии чёрной язвы год назад спасти не сумел. Иногда думается, не отомстил ли так за своих богов?

Дверь захлопывается перед самым носом, остаюсь с братом. Спит, но неспокойно. Мечется, вскрикивает. Вторая ночь такая. Еле добудилась утром. Проснулся сам не свой. Но не жаловался, поехал к стене, к солдатам.

Слечь сейчас ему никак нельзя. Без него нам конец. Кто будет поддерживать в солдатах боевой дух? Дикари обнаглели настолько, что даже твердь древней защиты не выдерживает. На днях огромный камень прилетел из-за стены и снёс одну из башен замка. Завал всё еще разбирают. Дед Тригор построил замок слишком близко к охранной стене. Теперь расплачиваемся.

Подхожу к окну. Над башней, точнее, её останками, облако пыли. Если бы не действия брата в тот день, метательное орудие дикарей завалило бы нас камнями. Гор подогнал к стене снарядные машины, соорудили помост, подняли их и разнесли чужой камнемёт в труху.

Мы умнее, находчивее, оружие у нас лучше, но их больше, намного больше. И наше мужество убывает. Если бы не брат, оно бы давно закончилось.

Лоб у него раскаленный, бормочет странное.

— Нести мешок тяжело. Извиваются, приходится тащить на вытянутых руках. Дёргаются как-то странно. Хочу спасти их. Вот и вход в пещеру, под валуном и древесным стволом. Лезу, толкаю мешок перед собой. Из мешка шипение. Это они шипят, или просто трутся друг об друга?

Засыпаю под монотонное бормотание.

Просыпаемся одновременно. Близнецы есть близнецы. Я так и уснула у него в ногах, прямо на одеяле. Его глаза кажутся бездонными в лунном свете. Пересказывает странный сон про мешок с тварями и пещеру. Внятно рассказывает. Трогаю лоб, жар спал.

Под утро снова касаюсь лба. Жар, но спит пока спокойно. Снова начинает говорить, быстро-быстро, задыхаясь. Кое-что удается разобрать.

— Проход светлее, существа не мечутся. Умирают? Вот и пещера, наверху щель. Солнце. Значит, уже не ночь. Сколько полз? В пещере дерево. Ветки тянет к трещине в потолке. Вода. У корней дерева ключ, поток. Быстрее к воде, лицо в ручей, глаза открыты, пью долго. Вспоминаю. Я жив, а они умирают. Им вода нужнее. Скорее мешок к ключу, развязываю, вываливаю в ручей. Кто выживет, тот выживет, ручей мелкий. Отворачиваюсь, чтобы не смотреть, не хочу их смерти. Хочу, чтобы хоть кто-то спасся. Потом все-таки оглядываюсь и вижу, какие они на самом деле. Бегу прочь, сломя голову.

О чём он бредит? Спать больше не могу.

Выскальзываю из комнаты. Почти спотыкаюсь о стражника. Обычно это кто-то из солдат в тяжелых сапожищах. А сейчас простой посыльный. Замечаю по ботинкам. И по тому, что он сидит, а не стоит.

Видно, солдаты все у стены, некому больше сторожить. Гор тоже в последнее время ночевал в палатке у стены. Вчера вечером приехал в замок и сразу же в спальню. Вызвал меня. Сразу поняла, что болен, на нем лица не было. И этой ночью приехал снова, совсем изможденный. Засыпал на ходу. Тогда-то я и пошла за Молчуном. Поняла, что болезнь не простая.

Страж не спит, смотрит на меня, насупившись. Расселся, как у себя дома.

Отвечаю строгим взглядом, хоть в слабом свете дальнего факела моего лица наверняка не рассмотреть. Узнаю Волчка, нашего с братом приятеля по детским играм. На сердце теплеет. Брат сделал его своим посыльным, они были всегда не разлей вода. Волчок за друга кому угодно горло перегрызет.

Потому и не встает. Мы же друзьями когда-то были.

Кажется, он хочет меня что-то спросить, но не решается. Вспышка-воспоминание — у Волчка зелёные глаза. Как зацветающая на озере вода или мох. Но его молчание смущает. Кажется, щеки вспыхнули. Быстро ухожу, а потом соображаю — зачем так побежала, кто в темноте увидит румянец.

Да и не время сейчас вспоминать детство. Когда на брата свалилась власть, я и детство, и Волчка, и других из нашей компании часто вспоминала. А потом всё кончилось. Как отрубило.

Еще ночь, но Молчун наверняка на ногах. Надеюсь, приготовил настой.

Где он сейчас? В казармах или у себя в комнате за библиотекой?

В казармах оборудовали угол, где он лечит, а я помогаю. Нам выделили служанок, которых Молчун обучил ходить за ранеными солдатами. Большая часть ран — от стрел. Реже от мечей, когда дикари пытаются переваливать через стену. Поначалу от запаха крови мутило, потом полегчало.

Гор не разрешает ходить на защитную стену, говорит, война не для девчонок. А разве я девчонка? Почти семнадцать. Спрашивается, а сам-то кто? Разве не мальчишка, на которого свалилось такое?

Решаю идти в комнату за библиотекой. Там было бы черно, если бы не свеча на столе. Спасибо, Молчун. Оставил. Дал знать, где искать.

Дверь в коморку открыта. Остро пахнет травами. Знаю, что постель в углу, пробираюсь между столами. Свеча едва разгоняет тьму. Неужели спит? Он ведь всегда на ногах, вечно что-то делает или читает. На душе теплеет. Молчун позаботится о брате, он любит нас. Старый учитель, почти отец.

Случайно сбиваю со стола склянку. Звон. Сбрасывает одеяло, садится, щурится. Растерян.

— Настой готов? Прости, разбилось что-то.

— Должен быть готов.

Завернувшись в одеяло, подходит к столу, снимает крышку с деревянной чашки, нюхает.

— Будешь давать по ложке каждый час.

— Ему снятся странные сны.

— Подожди.

Идет в библиотеку, раздвигает на окне тяжелые занавески, ставит чашки с холодным чаем. Вчерашним. Очень вовремя, чай успокаивает, туман после тревожной ночи проясняется.

— Что за сны?

Рассказываю всё, что помню. Все подробности.

По мере того, как говорю, Молчун бледнеет. Даже в свете свечи видно, как кровь отливает от лица.

— Проход под деревом, пещера, дерево, источник, существа, — бормочет старик. — Что-нибудь еще?

— Ничего.

— Гор получил укус на Обзорном Холме, у него жар, спит и не может проснуться. Вчера, говоришь, и днем был сам не свой. Сны странные, яркие, связанные между собой. Есть такая болезнь, но я думал с ней покончено много лет назад.

Дышать труднее. В словах Молчуна приговор.

— Что за болезнь?

Встаёт, подходит к окну:

— Сонная болезнь.

Эхо знакомого.

— Что это такое?

Вдруг как молния ударила — вспомнила.

— Эту болезнь древчие насылали, так ведь? Их за это уничтожили. Но … как такое возможно? Сорок лет назад …

— Значит, не уничтожили, — в голосе Молчуна тихое торжество. — Они обитали на Обзорном Холме. Он тогда назывался Священным Холмом. Там Гора и укусили, понимаешь? Кто-то из них выжил. У нас всего два дня, девочка. Даже меньше. Болезнь кончается смертью на третий или четвёртый день, а он заболел позавчера.

— Смертью?

Кивает.

— Это месть? Они мстят сыну уничтожившего? Так? Что же делать? Неужели не спасти?

Молчун снова садится напротив. Всматривается в моё лицо. Смахиваю с ресниц слёзы.

— Если приведём его на холм и принесем им жертву, болезнь уйдет.

— Жертву? Какую?

— Пока не знаю. Я из семьи жрецов древчих. Знаю, как пробудить от их сна. Но это можно сделать только в одном месте на холме, понимаешь?

Понимаю. Но с паникой ничего не поделать.

— Вот что, — в его голосе решимость. — На лодке по Медвежьей Реке день пути. По порогам опасно, но лодку проведу. Потом несколько часов до холма. Должны успеть.

— Но как же война? Дикари вот-вот хлынут на стену. Никому нельзя знать, что вождь болен. Иначе подумают, что он умирает или уже умер и просто побегут прятаться в леса. Стену бросят. А потом дикари нас перебьют.

Молчун кивает, постукивает пальцами по столу.

— Напиши записку воеводе, у тебя с братом один почерк. Сообщи, что уходишь на Обзорный Холм на башню. Мол, нужно лично проверить донесения о передвижениях дикарей. Пусть пришлют за нами коней послезавтра к полудню. К холму. Пусть продержатся два дня без вождя.

Встаёт, даёт лист и перо.

— Они продержатся, девочка. Но никто ничего не должен знать о болезни.

Киваю. Что мне остается, кроме надежды? Иначе брата не спасти. Нас всех не спасти. Придется принять план, другого-то нет.

— Незаметно сумеешь брата вывести из замка?

— Сумею. Когда отправляемся? — спрашиваю, но уже знаю — сейчас же.

Волчок так и сидит на полу у двери в спальню брата. Не встает при моем приближении. Когда-то в те времена, которые кажутся сейчас нереально давними, мы часто болтали. Обо всем на свете. Интересно, помнит об этом?

Когда даю письмо, смотрит испытующе.

— Сам не читай. Воеводе передашь.

Волчок медленно поднимается.

— Не доверяешь. Никогда бы не стал читать.

Молчу, и у Волчка меняется лицо, становится детским, знакомым.

— Старик ему поможет?

Значит, догадался, что болезнь серьезная. Плохо. Никому нельзя знать, что брат болен.

— Поможет. Через два дня будет на ногах. Слушай, Волчок, — делаю голос ласковым, хотя самой хочется провалиться на месте. — Ты не говори никому, что Гор болен. Люди верят в него, понимаешь?

Волчок вдруг придвигается совсем близко, а я не делаю шаг назад.

— Не дурак, Белка. Никому не скажу, — Белкой меня в детстве друзья называли за вёрткость. Прозвище такое. — Все понимаю и сделаю.

Что-то вдруг стронулось, как лед на реке. Хватаю Волчка за руку, потом обнимаю. Как недавно все было, детство, доверие, ясность. Прижимаюсь всего на секунду, но мир успел замереть, уснуть и проснуться. Чувствую, что он обнимает меня в ответ.

Почему я не могу рассказать ему? Почему не могу взять с нами? Он бы точно не предал.

— Береги его и себя, Белка, — Волчок разворачивается и исчезает за поворотом коридора. Даже если бы и хотела, ничего не успела бы сказать.

Когда возвращаюсь в библиотеку, старик одет. Какие-то книги со стола и пробирки кладет в сундук, чтобы запереть от любопытных глаз.

— Помогу.

Кивает.

Молчуновский сундук. Большой, снаружи по дереву обитый кожей. Он меня еще с детства манил. Даже сейчас, в спешке сборов, не могу не заглянуть поглубже.

Там на дне лежит странная вещь, большой камень. С отпечатком. Однажды в детстве я достала его из сундука и стала рассматривать. Отпечаток длинной ветки, от пальцев до локтя взрослого человека. В горах много таких отпечатков можно найти. Но именно этот действительно странный. На толстой части ветки что-то вроде глаз, а среди листьев тонкие ножки, словно огромное насекомое спряталось в листве.

— Положи в сундук, — строго приказал тогда Молчун.

— Почему?

— Потому.

— Это секрет? Но я никому не скажу!

Старик долго молчал. Потом все-таки выдавил:

— Его твой отец в замок привёз. Из-за него погибли древчие.

Воспоминание как вспышка. Он так и сказал — из-за камня в сундуке погибли его боги.

— Древчие не боги, — какой же наглой я тогда была. — Просто духи холма, да еще и злобные. Ложные боги.

— Не боги, тут ты права. В остальном, как тебе угодно. Тебе и твоему отцу.

Отчаянно пытаюсь вспомнить, что было в его голосе — ирония, презрение, угроза? Кажется, всё вместе взятое.

На закрытый сундук падают два теплых плаща, вырывая из прошлого.

— Оденете с братом, чтобы никто не узнал, если случайно встретит. Никому не нужно знать, что мы ушли. Буду ждать у реки.

Киваю. Но о древчих у него всё вызнаю, раз к ним идём.

*

Гор лежит на дне лодки. Уговаривать было не нужно — еле соображал. Только кивнул — хочу жить.

Вышли из спальни через потайной ход. Брата била такая лихорадка, что спотыкался на каждом шагу. Хорошо, что Молчун ждал не у реки, а на развилке дороги, где тропа уходит к реке. Как чувствовал. Гора до реки на себе дотащили, постелили на дно лодки одеяло, положили, и он провалился в сон.

Никто нас не остановил. Никто в замке ничего не понял.

Река несётся как безумная, но Молчун управляется с лодкой так, что ни разу не перевернулись. От брызг вся продрогла, но брат под одеялом и плащом пока сухой.

Мы на реке одни. Больше сумасшедших сплавляться по порогам нет. Время от времени помогаю Молчуну, отталкиваю от лодки шестом куски деревьев и коряги, которые тащит река.

Наклоняюсь к брату. «Запоминай все, что скажет». Так Молчун наказал. Слышно сквозь грохот реки плохо, но стараюсь.

— Я не умер. Больно шевелиться, но жив. Если бы не вода, раны бы не зажили. Хорошо, что он оставил нас в ручье. Спасибо, мальчик. Мне сожгло крылья, но одно уже начало отрастать.

О чём это он?

Лодку шарахает о камень, почти падаю на брата.

— У хвойной ветки отросло всего одно крыло, но она долетела до дерева, а я нет. Упал. Ударился. Больно.

Полный бред.

Река делает несколько резких поворотов, и мы проплываем совсем близко к защитной стене, около которой суетятся солдаты. Голосов не слышу, грохот реки перекрывает, но знаю, что, раз солдаты заняты делом, значит, дикари еще за стеной, еще не прорвались.

Беда в том, что наша линия обороны слишком протяженная. Древняя защитная стена не выдерживает напора. Нужны стрелки, мечники. Нужны защитные орудия. Брат как мог растянул солдат.

Река уносится в лес. Но даже сквозь самые густые деревья просвечивают горы. Со всех сторон. Дикари уже не в первый раз пытаются захватить нашу долину в горах. На сей раз их особенно много.

В лесу река течет спокойнее. Молчун кидает мне запасные весла. Ничего не говорим, речной шум стих, пороги на время закончились. Пару раз плыли под мостами, но движения на них не было. Не шли к стене телеги с камнями, не двигались новобранцы. Пустота. Некому идти на стену, силы иссякли.

Брату совсем худо, румянец лихорадки сменился смертельной бледностью.

— Где мальчик? Он так ни разу и не пришёл. Хвойная ветка и дубовый лист потихоньку летают, а я могу только ковылять, но однажды и я взлечу на дерево. Нас осталось мало, но мы ждём мальчика. Не мог же он забыть о нас.

До меня вдруг доходит — он же бредит о существах, которые спасал в своем первом сне. Он тогда свалил их в воду. А в этом сне они выжили. Правда, имена у них какие-то странные — Хвойная Ветка, Дубовый Лист. Кому может прийти в голову так назвать своих детей?

Я пытаюсь поймать взгляд Молчуна. Он что-нибудь понял? Отводит глаза.

— Мальчик больше не приходит, потому что увидел, кто мы такие на самом деле. Мы испугали его. Он думает, что мы чудовища.

Бормотание становится бессвязным.

— Гор умирает? — вопрос вырывает Молчуна из задумчивости.

— Пока нет. Вечером будем на месте. Переночуем на берегу, а утром пойдем на Священный.

— А если он не сможет идти? Он же слабеет, я вижу.

— Сделаем носилки и понесём.

— Его сны — они о каком-то мальчике, который кого-то спас и оставил, и эти существа не могут его дождаться?

Старик смотрит пристально, удивленно. Почти что читаю по губам, потому что гул приближающихся порогов нарастает:

— Способная. Чутьё к толкованию снов.

Течение усиливается. Молчун даёт мне знак положить весла. Встает на корме, чтобы разглядеть пороги. Кивает на шест.

Старый ворон Молчун, строгий, нахохлившийся. Люблю его, детство рядом прошло. Вот только доверяю ли?

С начала войны стала подозрительной. Везде вижу врагов. Среди ближайших военачальников брата есть те, кто считают, что нам не выстоять и, как когда-то наши предки, мы должны уйти в горы и искать себе новую благословенную долину.

Что если и у Молчуна есть свои секретные планы? Уговорил меня уехать тайно, потому что не хотел погони. Поймал в момент замешательства, а брата в момент болезни, и тащит нас на холм, чтобы отомстить за своих богов.

Что если …

Нет. Так нельзя. Молчун знает нас детства. Любит. С каких пор я перестала верить близким?

Забыла Волчка и прежних друзей, подозреваю Молчуна, старого учителя. Стала разговаривать со слугами сквозь зубы, отчитывать брата за то, что слишком терпелив с людьми, слишком доверчив. Как будто тень отца стоит за спиной и заставляет быть такой.

Облако брызг, но холода не чувствую. Только отчаяние и злость на себя.

Ну почему я не взяла Волчка? Ему я точно верю.

*

Когда причалили к берегу, вечер уже протянул в нашу сторону чёрные тени гор. Наскоро развели костер, просушили одеяла, набросали вокруг костра веток помягче.

— Спать недолго, — устало объяснил Молчун. — К середине ночи разбужу и пойдем на холм.

Хотела расспросить про древчих, но он отмахнулся — слишком вымотался, засыпает на ходу. Накрыла нас с Гором плащом, провалилась в сон. Наверное, жар, в котором горел брат, согревал всё то время, что было отведено для сна.

Казалось, не проспала и минуты, когда старик поднял. Уже разливал чай по кружкам. Несколько глотков удалось влить в брата. Идти он не мог. За ночь осунулся, на бледном лице серые пятна.

Из весел, веток, веревок и плащей соорудили носилки и при свете утренней луны, в колючем холоде пошли к холму.

Ждала непроглядной чащи, а шли по тощему осиннику, над которым возвышался холм, а за ним даже ночью светились снегами горы. На холме наш отец построил башню, которая позволяет заглядывать за охранную стену. Это ближайшая от замка точка в половине дня конного хода, с которой просматривается не только долина, но и проход между гор, который ведёт к стене. Идеальная точка, чтобы видеть и долину, и единственный подход к ней. Идеальная точка следить за врагом, если сунется в долину.

Звериная тропа всё время прерывалась, искали обходы. Благо лунный свет позволял продвигаться в полупрозрачном лесу между бесконечными кочками. Вскоре поняла, что кочки были поваленными деревьями, затянутыми колючей травой. Старалась идти в ногу с Молчуном, благо брат не очень тяжелый, не успел нагулять силу и вес.

— Здесь пожар был? — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, глядя на столбы-сухостои и поваленные стволы. Сгоревший лес пытался себя восстановить, но пока был слабым и жалким.

— Был, — коротко откликнулся старик.

— Почему мальчик спас нас, но так никогда и не вернулся? — шепотом выдохнул брат, но мы услышали.

— Что за боги древчие? — хватит старику таиться.

Нас, замковых детей, учили: главнее всех боги гор и небес, следом за ними идут духи долин, лесов и озер. Далее следуют малые духи болот и ручьев. Про древчих молчали.

— Боги? Скорее прорицатели. Жили в одном месте во всей долине, на Священном Холме, говорили с людьми в снах.

Такого ответа не ожидала.

— Прорицатели?

— Ну да. Но предсказывали не всем подряд и только через жрецов, которые могли правильно истолковать посланный сон. Истолковать и вовремя прервать, чтобы тот, кто видит сон, случайно не переселился из сна в смерть.

— Ты сказал, что должен был стать жрецом.

— Да.

— Я читала в одной книге, что древчие были духами деревьев.

— Духи деревьев, духи и боги холма, как только их не называли, — отозвался старик, но я понимала — пытается избежать прямого ответа.

Гор зашевелился, и мы положили носилки на землю, чтобы дать ему прийти в себя. Выдохнул:

— Если мальчик сам не придёт, надо найти его. Наши судьбы связаны.

По лицу Молчуна пробежала тень. Могла бы поклясться — он знал, о чём был сон.

— А отцу они предсказывали?

Молчун не успел ответить.

— Пора выбираться из пещеры, — шепотом сообщил брат.

— То, что они предсказали твоему отцу, ему не понравилось, — Молчун помрачнел. — К тому же, ему нужен был Священный Холм. Он с самого начала решил выстроить на нём смотровую башню, потому что лучшего обзорного места в долине нет. Решил, что без холма ему не защитить долину.

— И что было дальше? — мне вдруг стало страшно.

— Эйгор собрал жрецов и потребовал от них, чтобы древчие покинули холм. Жрецы, разумеется, отказались. Тогда твой отец заявил, что древчие опасны, что они не настоящие, а ложные боги. Что они насылают сонную болезнь, чтобы убивать.

— Но это не так?

— Конечно не так. Было всего лишь несколько случаев, когда какие-то искатели приключений проникли на холм, обманув бдительность жрецов, увидели сны и не смогли проснуться. Жрецы вовремя не успели помочь. Но Эйгор распустил слухи. Даже в самых отдаленных уголках долины заговорили о сонной болезни как о заразе, а о древчих как о богах-предателях. А спустя еще некоторое время твой отец показал жрецам камень с отпечатком, который нашел на склоне холма, и заявил, что знает, кто такие древчие. Что они вообще не боги. И что таких как они следует уничтожать.

— Твой камень из сундука? С отпечатком ветки? — я всё еще не понимала. — Но о чём отец догадался? Кто такие древчие? Скажи, наконец.

— Скоро поймешь, — Молчун взялся за носилки. — Давай, идти пора. Так что это твой отец всё тут сжег. До самой реки был пожар. Все на холме и вокруг до самой реки сожгли, чтобы никто не выбрался.

— Но ты-то выбрался! — я тоже взялась за носилки.

— Меня с самого начала разлучили с родителями и держали на берегу реки. Я смотрел, как всё горело. Лес, холм, моя деревня, моя семья, весь мир полыхал. И я ничего не мог сделать.

Дальше под робкими проблесками зари шли молча. Первый настырный луч утреннего солнца упал на холм, и тот весь засиял свежей зеленью.

— Почему? — вырвалось поневоле.

— Что почему?

— Почему вокруг холма все еле живое, а на холме зеленое?

Лицо Молчуна тронула улыбка.

— Потому что они вернулись.

Брат хрипит, как будто ворон каркает:

— Мы найдем способ заманить мальчика обратно! Он не мог забыть свой дом.

— Заманить? — повторяет за братом старик. А потом:

— Пойдем, — торопит, хоть сил для подъема на холм и у него, и у меня маловато.

Идём не напрямую, а обходя холм, чтобы сделать подъем более пологим. День разгорается, и двигаться легче, чем можно было предположить. На самом деле к обзорной башне есть подъем от Замковой Дороги, соединяющей все замки долины. Но Молчун ведет меня тропой, которая существует в его памяти. Из-за густых деревьев трава не такая высокая и цепкая, как на равнине. Сгоревшие деревья не бугрятся колючими, уродливыми привидениями, земля поглотила уничтоженное и осторожно покрыла одеялом из мха. Похоронила.

— Учитель, — пронзает мысль. — Насекомые. Не слышно насекомых.

Молчун не отвечает. Сосредоточен. Вижу только его спину, но по тому, как присматривается к деревьям, понимаю, что ему видно и слышно что-то не доступное мне.

И снова хрип брата застает врасплох:

— Мальчик последний из рода жрецов.

Молчун ощутимо вздрагивает, останавливается, сбивая меня с ровного шага. Почти роняю носилки, но старик снова шагает.

От усталости мысли смешались в голове.

— Учитель, разве не ты последний из рода жрецов?

*

Вершина холма лысая, увенчана обзорной башней, сложенной из камней. Подносим носилки к большому плоскому камню, опускаем.

— Священный камень. Ну что ж, девочка, донесли живым.

Беру руку Гора. Пульс слабее некуда. Он или спит, или потерял сознание, лицо серое, синюшные губы, черные круги под глазами.

Старик вынимает деревянную вещицу на шнурке. Присматриваюсь — ветка вырезана на маленькой дощечке.

— От отца досталась. Нужна для пробуждения, — старик ласкает вещицу пальцами. — Но сначала дадим ему еще несколько минут сна. На священном камне он сможет задать древчим свой главный вопрос. Сейчас ему ничего не грозит.

Наклоняется над братом и шепчет. Касается амулетом лба и убирает его в карман:

— Поднимаемся на обзорную башню. Пока он не проснулся. Покажу тебе древчих.

В башне грубые высокие ступени, сделанные на скорую руку, камни плохо подогнаны. Винтовая лестница выносит на маленькую обзорную площадку. Старик протягивает руку:

— Вон там была деревня жрецов. Моя деревня.

Руины почти слились с кустами у подножья холма.

— Вон дорога, по которой Гор поднимался на холм. Смотри, в одном месте сквозь камни проросли кусты. Наверное, там и получил укус.

Древняя дорога, выложенная еще жрецами, ступенями поднимается на холм с противоположной стороны от реки. Она тоже повреждена пожаром, части камней не хватает, много травы, кустов.

А вот охранную стену во всю длину я вижу впервые. И темное ущелье между гор, которое перерезано стеной. За стеной сплошные костры, насколько хватает глаз. Это значит, что дикарей несчитано. С нашей стороны костры не горят, да и солдат не разглядеть. Просто знаю, насколько их меньше.

Пытаюсь разглядеть брата, но камень, на котором он лежит, слишком близко к башне, его отсюда не увидеть.

— Зачем древчие укусили брата? И как? Ты обещал их показать.

— И покажу. А укус — это был их способ заманить нас на холм. С помощью снов они говорят с твоим братом. И со мной. Все, что они сказали через сны, я понял. А теперь смотри.

Ощущаю порыв ветра. Настолько сильный, что хватаюсь за перила.

— Если хочешь узнать, кто такие древчие, смотри на холм. Смотри внимательно!

Изо всех сил всматриваюсь в промежутки между деревьями, надеясь заметить таинственные фигуры или хотя бы их тени. Не вижу ничего.

— Смотри на деревья.

Ветер швыряет кроны, терзает тонкие ветви. Зеленое море колышется и плещет волной у наших ног. Озарение пришло с одной, самой полноводной волной, когда заметила ветви, которые, как упрямые лодки, не двигались вместе с течением, а шли против него. Упрямые тонкие пушистые палочки, своенравные, не подчинявшиеся законам стихий.

— Древчие — это живые деревья. Они не гнутся под ветром.

Молчун усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Живые ветки, — говорю уверенно.

Старик закрывает глаза:

— Почти угадала. В ночь пожара, когда я понял, что мои родные погибли, я сбежал от солдат вождя, которые держали меня в палатке у реки. Под утро, когда все крепко спали. Пожара уже не было, я шел к холму по пепелищу, надеясь найти хоть кого-то в живых. Точнее, пытался идти. Дым не давал дышать, жар был невыносим. Никуда я не дошел и побрел обратно к берегу реки. И тут на самой границе пожара и выжившей земли, под слоем пепла я увидел шевеление. Натянул куртку на руки, бросился расчищать. Это были ветки. Поломанные, обугленные, они шевелились, были живыми.

— Я же говорила — живые ветки.

Старик усмехается:

— Я стащил с себя рубашку, оставил только куртку. Рубашку превратил в мешок. До утра собирал живые ветки, понимая, что это были обломки древчих. Штук двадцать мне удалось найти живыми. Жрецы называли древчих духами деревьев, поэтому я не особенно удивился веткам. Про себя называл их существами. Они странно двигались, рывками, пугая меня. Шевелились в мешке и шелестели. Я решил отнести их в пещеру, про которую только я и еще несколько местных мальчишек знали. Недалеко от реки.

— В пещеру? — меня вдруг осенило. — Сон Гора — получается, он о тебе.

— Обо мне. Когда я добрался до источника в глубине пещеры, был уже день. И при свете солнечных лучей сквозь щель в потолке я наконец разглядел их. Это были не просто ветки, Белка. Ты видела палочников? Насекомых-палочников?

Киваю.

— А древчие в десять раз больше. Но крылья у них небольшие, твой отец устроил пожар на большое расстояние вокруг холма, чтобы ни один из них не долетел до свободы. Я бежал из пещеры не оглядываясь. Они оказались насекомыми. Отвратительными. Из-за них погибла моя семья. Я бежал, пока снова не угодил в руки солдат. Но я был даже рад. Хотел забыть древчих, выбросить их из головы. Хотя в библиотеке лежал камень с отпечатком, который Эйгор привез из того похода. Но даже его я спрятал в сундук, чтобы не думать, не вспоминать. Всё в моем мире перевернулось, покрылось пеплом вины, разочарования, обиды. Судя по сну Гора, древчие искали меня. Возможно, даже тосковали. И именно его укусили, чтобы добраться до меня. Заставить прийти на холм.

— А твои родители знали, что древчие — насекомые?

— Хотел бы я иметь ответ, девочка. Мне не успели рассказать. А вот твой отец был умен, этого у него не отнять. Жесток, но умен. Сразу же обо всем догадался.

Меня как водой окатило:

— А как они помогут брату? Если они … такие …

Старик усмехнулся.

— Помогут. Мы веками жили с ними рядом, но по-настоящему их даже не видели. Почему мы считаем, что мудрость может принадлежать только таким, как мы? Почему лишаем права на мудрость птицу, цветок, насекомое? Они очень древние, Белка. Думаешь в горах есть отпечатки кого-то, кроме них? Они видели рождение гор, появление нашей долины. Если кто-то и поможет Гору, то только они. Он сейчас досматривает последний сон и получит ответ на свой самый главный вопрос.

— Какой?

— А как сама думаешь?

— Как выздороветь?

Старик широко улыбнулся. Видела ли я его когда-нибудь улыбающимся так?

— Это твой вопрос. Вопрос сестры и преданной души. Его вопрос совсем другой. Как победить в войне, в которой мы обречены.

— А это возможно?

— Конечно. Если древчие помогут.

Указывает на Замковую Дорогу. Других дорог в этих местах нет, по ней движется группка всадников. Дорога пуста, как и мосты. Нездорового оживления военных времен не наблюдается, кровеносные сосуды долины истощены и больше не несут живой силы. Люди на лошадях сворачивают с дороги в нашу сторону.

— За ним уже едут, поспешим. Меньше, чем через час здесь будут.

Грустно улыбается.

— Хочу попросить тебя, Белка. Когда вы уйдете в замок, не рассказывай о них. О древчих. Кто они на самом деле. Не хочу, чтобы их ненавидели еще сильнее.

— Обещаю, — мне хочется обнять его, но не решаюсь. — Почему ты сказал «вы уедете». Разве ты с нами не поедешь?

— Я останусь на холме. Они ждали меня слишком долго. Попробую хоть немного отстроить деревню.

Сквозь морщины вдруг проступает лицо мальчишки, который потерял семью и богов.

— Один?

— Поначалу один. Потом люди подтянуться. Не сразу, конечно. Это моя судьба, Белка. И я её принимаю.

*

Гор уже не выглядит мертвецом, щеки порозовели. Молчун опускается на колени и снова что-то шепчет ему в ухо, коснувшись лба амулетом.

Проходит минута, потом другая. Брат открывает глаза. Садится с нашей помощью. Дорогое лицо, немного сонное, странно спокойное в этот тревожный день.

— Мы на Обзорном Холме, — говорит Молчун. — В священном месте древчих. Это они тебя усыпили, Гор, но они же и послали вещий сон. Что ты из него помнишь?

Брат сначала смотрит на старика непонимающе. Потом до него начинает доходить смысл сказанного. Древчие. Он помнит. Знает, что они раньше жили на этом холме и были богами.

Голос все еще хриплый:

— Долго же я спал. Запомнил укус на холме, а дальше почти ничего … Смутно помню твой голос, Белка. Помню, что ездил на стену. Все время пытался проснуться, но не мог. Цеплялся за твой голос, чтобы не утонуть. Помню какую-то пещеру. И потом самый последний сон. Его помню лучше всего. Лечу за стену. Как будто верхом на птице. Ночь, но луна светит. Вижу дикарей, и они засыпают у меня на глазах. Потом снова лечу на холм, он окружен солдатами, и они салютуют мне мечами. Сажусь на вот этот самый камень.

Гор хлопает по камню, я тоже дотрагиваюсь до темной поверхности. Камень теплый.

Молчун обдумывает слова брата. Я тоже, но мне ничего не приходит в голову. Что может означать полет за стену? Почему дикари засыпают? Почему холм окружен солдатами?

Молчун начинает говорить, медленно. Таким голосом, наверное, положено говорить жрецам:

— Древчие предлагают тебе сделку. Этой ночью они нашлют на дикарей сонную болезнь и дикари, испуганные, уйдут от стены. Но ты обещаешь за это отдать древчим в вечное пользование Священный Холм. Больше никогда не посягать на него.

Брат изумленно смотрит на него. Я тоже. Получается, засыпающие дикари — это предложение о помощи в изгнании врагов. Солдаты вокруг холма — условие: холм должен охраняться и посягать на него нельзя.

Старик ухитрился рассказать о древчих так, что брат не догадался об их насекомой сути. Ловко.

Мне так хочется сказать Гору правду, мы ведь привыкли друг другу доверять. Но я не скажу.

Я просто представляю себе, как ночью крылатые ветки поднимутся над холмом и в свете луны облаком скользнут над землей, бесшумной тенью стекут со стены и нарушат покой спящих дикарей всего одним острым прикосновением. И на следующую ночь. И на следующую. Достаточно сотни заболевших, чтобы испугать самую воинственную толпу. Не сразу, но через день-другой, когда заболевшие умрут и новые люди заболеют, дикари начнут собираться и уходить. Неизвестные болезни пугают больше, чем раны, кровь и звон оружия.

А когда враги уйдут, и холм снова будет принадлежать им, древчие найдут новых жрецов. Молчун будет первым, и он будет знать о них всю правду. Будут ли знать остальные? Жрецы будут беречь холм, и он снова станет похож на сад, где странные создания по ночам бесшумно охотятся и состязаются с птицами в скорости и прожорливости.

Вот оно как. Одним ударом древчие возвращают себе холм и жреца. От такого предложения невозможно отказаться. Боги-насекомые умны. Должно быть с тех пор, как выбрались из пещеры и вернулись на холм, осваивая его заново, всё думали, как не дать его снова отнять. И дождались нужного времени для сделки.

— Согласен, — глаза у Гора все еще сонные, но он всё сообразил. Учуял надежду, свалившуюся с неба.

Обводит взглядом башню, вершину холма, задерживается на самой высокой горной вершине, останавливается на носилках. Хватаю плащ и укутываю его. Днем будет жарко, но не сейчас.

— В моем сне, когда я, как птица, сел на камень, меня тоже встретила ты, Белка, — брат благодарно сжимает мою руку. — И у тебя в руках была такая странная вещица на веревочке — ветка, вырезанная на кусочке дерева.

Болезненный удар сердца. Ловлю ошеломленный взгляд Молчуна. Но уже знаю, что значит амулет в моих руках.

Жертва. Молчун предупреждал. Вот только я забыла.

Усмехаюсь про себя: похоже, у меня и в правду есть чутье к истолкованию снов.

Вскакиваю, повернувшись к Гору спиной, лицом к Молчуну. Прикладываю палец к губам. Старик неуверенно кивает.

Понял, что я догадалась, но не знает, какое решение приму. Пока и сама не знаю. От подножия холма доносится стук копыт. Почему-то уверена, что среди тех, кто приехал за нами, — Волчок.

Теперь важнее всего, чтобы Молчун подыграл.

— Послушай, — улыбаюсь Гору. — Тебе, похоже, приснился амулет древчих. Учитель, можешь показать нам амулет?

Старик протягивает деревянную вещицу.

Если просто скажу брату, что древчие требуют жертву за страдания, принесенные им до нашего рождения, и что эта жертва я, он ни за что не согласится. Но войну не выиграть без богов-насекомых, это яснее ясного, дикарей не отогнать нашими силами. Другого шанса не будет.

Слышны голоса солдат, близко. А вот лошадей не слышно. Их оставили у холма.

Ну же, Белка, говори. Но не похоронным голосом. Не на смерть же идёшь!

Подбадриваю себя, а сама лихорадочно соображаю, как сделать это осторожно. Конечно, брат ни за что не согласится, если просто сказать ему, что древчие хотят видеть меня своей жрицей. Но есть способ обмануть его!

— Этот амулет в моей руке означает, что, пока война не кончится и холм не будет снова объявлен священным, я должна оставаться на нём, — говорю, переводя взгляд с брата на Молчуна.

Все, что тебе нужно сейчас сделать, старик, это промолчать. Ничего не говорить про то, что я стану жрицей. До конца войны Гор знать не должен.

Объявлю ему, когда окончится война. Скажу, что сама так хочу. Тогда он уже не сможет нарушить договор со спасителями и ему придется согласиться. Он будет проклинать меня, но сделать ничего не сможет.

Учитель хмурится, но ни словечка не проронил, кроме:

— Я тоже остаюсь. Белка не будет одна.

Гор долго молчит. Потом все-таки неохотно кивает:

— Оставлю вам запас провизии.

Ну вот. Это сделано. Теперь нужно пережить первую, самую острую боль от расставания со старым миром. Что я наделала?

Люди появляются на холме почти незаметно, встревоженные, усталые лица. Не сразу узнаю Волчка. Он кажется старше, печальнее. Но смотрит не на брата. На меня.

Гор поднимается навстречу солдатам, жмет руки. Вижу, чего ему стоит делать вид, что здоров, но приходить в себя после болезни нужно быстро.

Мы с Молчуном отходим, разбираем носилки на части, складываем вещи. Мы уже как будто отделились от остальных людей, стали чужими. Волчок несёт походный мешок с какой-то простой солдатской едой. Протягивает так, чтобы взяла я, не Молчун. Вторая боль от того, что я наделала. Не менее острая. Я сдержанно киваю Волчку. Главное не смотреть в зеленые, как первая трава, глаза.

Его рука вдруг накрывает мою. Не отвожу руку, даю себе почувствовать тепло. Потом все-таки смотрю. Я больше не сестра вождя, не наследница трона. Я теперь никто. Будущая жрица холма. Так почему я должна бояться зеленых глаз? Чего мне стыдиться?

Эта мысль удивляет. Что если я не только потеряла, но и нашла? Не знаю, что Волчок увидел в моих глазах, но уходит, улыбаясь. Он вернётся, знаю.

Третья боль — слышать, как голоса самых дорогих людей стихают вдали. Но эта боль уже не такая пронзительная. На вершине холма только шорох ветра. Садимся на траву у священного камня и просто смотрим на лес у наших ног. Очень скоро встанем и пойдем к сожженной деревне. Будем строить и расчищать.

Так говорит старик, пытаясь успокоить. Говорит, будем ждать ухода дикарей. И тех, кого судьба приведет нам в помощь.

Он будет учить меня толковать сны. Свои и чужие. На холме сны приходят сами, их даже звать не надо. Но понимать — большое искусство. Даже с моими способностями. Молчун и сам многое забыл, многое узнает заново. Что-то предстоит понять вдвоем. Воссоздать утраченное знание.

Молчун говорит, мне понравится. Да и вообще, надо принимать судьбу такой, какая она есть. Уже не слушаю, всматриваюсь в деревья. Так, как никогда не смотрела раньше. Отыскивая мельчайшее шевеление веток, тень взгляда, дрожание крыла. Лес не враждебен, это я чувствую. Так же, как и холм. Они тоже присматриваются ко мне.

А потом думаю, — Хвойная Ветка и Дубовый Лист еще живы? Вот бы встретить их. Интересно, если увижу их, узнаю?