Вечность с богомолом

Лица покойниц показались мне не только не страшными, но, как раз наоборот, красивыми. Одно лицо пожилое, грустное. Другое юное, прозрачное, тонкое. Они неуловимо похожи друг на друга, что и понятно. Мать и дочь.

Ни дуновения, сильно пахнет воском, маленькая старушка в углу, сестра старшей покойницы и тетка младшей, сторожит умерших. Присматриваюсь к матери. Почти незаметная для глаза, между губ запеклась слюна, а нижняя губа словно обожжена. Отравление? Убийство? Собственно, это я и приехал узнать.

Двойная смерть. Сначала матери, потом дочери. А за год до этого в том же самом поместье Богомолово в той же самой усадьбе помещика Ловцова умерли одна за другой еще две женщины. Первая жена Ловцова и её мать. Маленькое поместье дальней губернии на болотах, и надо же — вести донеслись до губернского центра, города Эйска. Две жены подряд умерли у Ловцова, притом из самых простых деревенских семей. Помещик еле добился разрешения у родни на такие браки, и вот на тебе — обе девушки умерли, а за считанные часы до их смерти скончались их матушки. Кое-кто в Эйске зашептался.

Старушка поднимает на меня глаза.

— Что высматриваешь?

— Красивыми были.

Старушкины глаза наливаются слезами. Бросаю взгляд на девушку. Нет, губы чистые, даже синевы нет. Идеально прекрасное лицо, разве что тень тайны на нём лежит.

— Счастья им это не принесло, — всхлипывает старушка. — И дались им эти деньги.

Киваю. Важно заручиться расположением ближайшей родственницы покойных.

— Соболезную, очень жаль, — срывается заученное.

А потом неожиданно даже для самого себя говорю:

— Особенно девушку.

Старушка смотрит на меня пронзительно.

— Она не умерла.

— Что?

Крючковатый палец протянулся к окну. Сквозь мутноватое стекло на меня смотрит, выпучив глаза, богомол. Большой, раньше таких не видел.

— Её душа улетает. На болота, к хозяину.

— Что?

Не понимаю, что говорит старуха. Она сумасшедшая? Помешалась от горя? Но слова «на болота» кое о чем мне напомнили. Поэтому спрашиваю:

— На болотах, по вашим поверьям, живёт колдун?

Старуха смотрит на меня в упор, словно и она меня не понимает. Потом машет на меня рукой и закрывает платком глаза.

Богомол срывается с подоконника и взлетает. Успеваю заметить человека с сачком и в соломенной шляпе, который бежит за ним следом и скрывается в приусадебном парке. Все это очень странно.

Старушка начинает раскачиваться из стороны в сторону и глухо подвывать, словно горе вдруг настигло и накрыло с головой.

Выскакиваю из комнаты и, как ошпаренный, мчусь к себе. Мне совершенно не по вкусу старушечий тоскливый вой.

Меня зовут Аким Белкин, и я приехал в усадьбу Богомолово с особой миссией и под выдуманным предлогом. Я получу приличную сумму за доклад о двойных смертях в усадьбе от спиритическое общества города Эйска. К тому же одним из членов общества является офицер сыскной полиции господин Архипов, так что мое поручение можно считать еще и полицейским расследованием.

Мне всего двадцать пять, но мое сотрудничество с полицией Эйска длится уже без малого шесть лет. Виной тому моя особенная память на цифры и факты. А работаю я в Эйской публичной библиотеке. Как я туда попал, будучи сиротой из детского приюта при общежитском городском монастыре? Причиной опять же моя память, которую в монастырской школе и заприметили. Обучать в университете монастырь меня, разумеется, не мог, духовного сана я не хотел, а вот пристроить в библиотеку меня сумели. Помощником библиотекаря.

Полиция обращалась к нам за подборками статей из Эйского городского вестника, потом, заметив, как быстро я делаю подборки, именно мне стали давать имена интересовавших полицию людей, и я сразу же находил материалы, если они, разумеется, в библиотеке были. Почти все содержание вестников я знал от корки до корки, да и не только вестников.

Благодаря работе на полицию я и рассказы начал писать в один небезызвестный альманах. Маленькие такие зарисовки про расследования, но читателям они нравятся. Cтать писателем — моя мечта.

Для доклада о двойных смертях меня пристроили к отцу Михаилу, который ехал отпевать умерших. Местный священник отпевать их отказался, и по какой причине мне еще предстояло выяснить. Отец Михаил был в курсе моей миссии. Поселили нас в пристройке к усадебному дому, в двух душных комнатушках. Хозяин усадьбы, Василий Ловцов, мне страшно не понравился, и вот почему.

Вчера мы приехали в усадьбу довольно поздно, познакомились с Ловцовым, заселились. Я обошел парк, прошелся по дому. Когда стало уже совсем темно, обошел снаружи и сам дом. Окно Ловцовской спальни было открыто, и я случайно подслушал как Ловцов кому-то говорил: «Ты хоть и моя единственная любовь, но дать мне то, что нужно, не хочешь. Не хочешь, значит заслужила наказание. Посмотрим, что ты вскорости запоешь. У меня для тебя сюрприз будет. Завтра увидишь». Ну и сволочь, подумалось мне. Только жену похоронил, а уже любовницу завёл.

В своей комнате перевожу дух, накидываю на плечи пиджак, кладу в карман блокнот и выхожу на скрипучее крыльцо. Во дворе утреннее похоронное копошение. Один работник метет двор, другой распрягает карету с Ловцовскими родственниками, приехавшими на похороны. Церемония назначена на полдень. Ловцов спешит, нового священника и без того прождали лишние сутки.

Отправляюсь в деревню, чтобы расспросить крестьян об умерших. Лицо девушки не выходит у меня из головы. Я всю свою жизнь боялся женщин, трепетал в их присутствии. Не привык к ним. В монастыре считали, что я не мог помнить своей матушки, потому что потерял ее в полтора года, но я помнил. И свет, исходивший от нее, тоже помнил. Такой же свет излучала и умершая девушка. Сам для себя я решил, что не женюсь никогда, что любовь меня спалит как мотылька. Но вот эту девушку я любить могу, опасности она для меня не представляет, а в памяти сохранить я ее сумею, чтобы каждый день ею любоваться.

В каждый дом обращаюсь с вопросом, придут ли они на кладбище. Якобы, отец Михаил всех туда приглашает. На поминки в дом, разумеется, крестьянам хода нет, но на кладбище всех батюшка милости просит. Так мне легче разговорить деревенских. Большинство крестьян просто хмуро отводят глаза, в разговоры не вступая. Но есть личности и поразговорчивее.

— Серафиму проводить приду, — говорит мне один старик, сидящий у дома на завалинке. — Почему не прийти. А дочка-то ее кикимора болотная, что её провожать. Она уже на болота ушла, к хозяину своему.

— К колдуну? — повторяю тот вопрос, который задавал сестре Серафимы.

— Можно и так сказать, — охотно соглашается дедушка. — Да только мы его водным человеком кличем. Он умерших детей матерям возвращает, коли его попросить.

Я уже в большей степени готов к деревенским странным историям после слов старушки о богомоле. Во время поездки в Богомолово я прочитал все, что мог найти в библиотеке, о здешних нравах. Поместье и близлежащие деревни окружены озерами и болотами, оттого здесь сильна вера в болотных кикимор, это я знал. И знал, что в народе кикиморами считают возвращенных из мертвых детей. Нечистых детей, на которых лежит проклятье, потому что естественное течение жизни нарушать нельзя.

Еще по дороге в деревню я понял, что слова старушки вполне укладывались в местные легенды. Вот только как богомолы связаны с кикиморами и местным колдуном, непонятно. Однако же, поместье носит название Богомолово, а значит, местная природа могла как-то отразиться на сказках в этих диких местах.

Спиритическое общество поручило мне найти сильного медиума, которого местные жители, скорее всего, называли колдуном и который мог общаться с умершими и связывать между собой их души, отчего и случались двойные смерти. Мои наниматели не исключали, что таким медиумом был сам Ловцов, но моё краткое общение с этим мелким и гадким человеком сразу же меня убедило, что никаким медиумом он не был.

Итак, идеи о медиуме-колдуне пока скорее подтверждались, чем нет. По крайней мере, некое особенное существо на болотах существует.

— А как его найти, отец? — спрашиваю старика.

— А никак, — тот усмехается. — Бабы на болота одежду умершего относят, в условленное место. Если водный человек захочет, он ребенка вернёт. Богомольчика в одежду положит, а богомольчик ребенком обернётся. Не захочет — не вернет. Коли баба от горя с ума сходит, её водный человек скорее всего пожалеет. К нам из разных мест люди приходят. Водный человек далеко известен.

— Почему же про него никто не знает?

— Да все знают, — пожимает плечами старик. — Все, кто в деревнях живет. А баре и городские мимо ушей пропускают.

Так я впервые столкнулся с парадоксом. У народа была своя жизнь, никому не ведомая, признаваемая за мифы.

— Я ведь и тебе, парень, объясняю, потому что в душе ты свой, хоть и говоришь как чужак.

Он прав. Я родом из деревни, мне повезло не умереть после смерти родителей, а быть отданным в монастырь.

— А как кикимору отличить от обычного ребенка?

— Ну, поначалу мать будет прятать ребенка в тряпки, потому что богомольчик еще и на ребенка-то не похож. Через пару недель это будет уже ребенок, и расти он будет не по дням, а по часам, догонять умершего по возрасту. А потом уж его только опытный человек угадает как кикимору. Колдовское дитё от матери отходить не будет, но как тень, словно бы привязанное за ней будет ходить. Делать всё для матери будет. А как мать от старости или болезни помрет, так и кикимора сгинет, обратно в богомола оборотится и улетит на болота.

Он говорил об этом как об обыденности, а у меня мороз бежал по коже. Так и хотелось спросить старика про мою красавицу, но я боялся, что он с той же обстоятельностью расскажет мне, как ее, умершую в младенчестве, мать выплакала себе на болотах, вырастила и выдала замуж за барина, чтобы на старости лет не биться за каждую копейку.

— А что в деревне говорят, отчего умерли сразу две жены у Ловцова, а заодно и их матери?

— Человек такой этот Ловцов, — неопределенно говорит старик. — Материнское сердце небось у старух мучилось, глядя, как он над дочками измывается.

И тут мне в голову приходит мысль.

— А первая жена у Ловцова тоже кикиморой была?

— Больно много ты хочешь, чтобы я знал.

— А Ловцов знал, что его жена кикимора?

— Ловцов у нас здесь человек новый, усадьбу купил лет пять тому назад всего. Но по деревне, как и ты, много ходил, особенно в первый год. Расспрашивал про наши обычаи, вынюхивал. Я лично ему ничего не говорил, не нравится он мне. А другие говорили. Или, может, заплатил он им за разговоры. После того он и стал к нашим девкам свататься.

Я спешу поблагодарить старика и иду к ближайшему озеру. Мне нужно подумать о его словах. Появились у меня догадки и насчет местного священника. Но все это больше похоже на лабиринт, в котором реальность создает свои возможности, а мифы и сказки — свои.

Я хотел спокойно посидеть на природе, но кое-что не рассчитал. На озере я встретил весьма примечательную личность.

До озера дохожу по лугу, пробивая себе путь сквозь высокие травы. Я до глубины души горожанин, потому трава по пояс меня манит. Озеро выскочило синей слепящей волной. Из травы на берег выпрыгивает человек с сачком и холщевым мешком за плечом. В сачке что-то трепыхается.

Увидев меня, как будто нисколько не удивляется. Парень примерно моего возраста, в клетчатой рубашке и шляпе, выдающей в нем такого же, как и я городского.

— Попался, голубчик, — поначалу мне кажется, что его слова относятся ко мне, но на самом деле он разглядывает крупное насекомое в сачке.

Настолько большое, что в первый момент я принял его за маленькую птицу или птенца.

— Егор Кузнецов, — подмигнув, протягивает мне руку молодой человек. — Энтомолог. Магистр зоологических наук. Из Питера местных богомолов исследовать приехал.

Я охотно беру его руку. Объясняется ситуация с человеком с сачком, которого я видел утром.

— Я тебя еще вчера заприметил— говорит Егор. — Ты из Эйска? На помощника священника ты не слишком похож.

— Я из Эйска. А я тебя тоже утром видел. С сачком, у Ловцовского дома.

Мы как-то так сразу перешли на «ты». Егор удивленно поднимает брови.

— Я к его дому не хожу. Противный он. Я поначалу хотел у него остановиться, но поглядел на него и передумал. У отца Петра комнату снимаю.

— Тогда кто же около его дома с сачком ходил? — тут уж мне пришлось удивляться.

— Наверное, тот же, кто моих богомолов крадёт. Пойдем, покажу свою коллекцию. У меня, правда, самый крупный экземпляр пропал. Богомолы тут знатные. Нигде больше таких нет.

Я послушно шагаю за Егором, тем более что церковь и дом священника в том же направлении, что и кладбище. Что-то очень располагающее в Егоре, особая откровенность и наивность ученого, ничего не умеющего скрыть. По дороге узнаю, что Егор родился в многодетной семье священника, что ему дали образование, и что Егор больше всего в жизни хочет создать орнитолет, повторив природные достижения любимого насекомого — стрекозы, и представить его на Всемирной Парижской выставке.

Ну а пока, по словам Егора, он увлечен богомолами, раз уж университет дал ему такое задание. Вот только местным жителям его занятие не нравится. Богомолов они чуть ли не за людей держат. Егор даже думает, что в его путешествиях по озерам и болотам за ним кто-то из местных следит. Какой-то человек вроде бы появляется из тумана на секунду и так же быстро исчезает.

Все это парень вывалил на меня единым духом. Тоже не заставляю себя ждать и все, что слышал о богомолах в деревне, рассказываю новому знакомому.

— Да, брат Аким, ну и странные сказки в этих местах сочиняют, — изумляется Егор.

Мы подходим к церковным строениям, и Егор ведет меня к себе. В небольшой полупустой комнате с кожаным диваном стоят вдоль стен клетки, затянутые марлей, большой микроскоп, сачки разных размеров. Пол устелен бумагами, на которых насекомые, растения, карты, чертежи, записи. Везде карандаши. Тут же банка с мухами для богомолов.

— Одна клетка пропала, — говорит Егор. — Самый ценный богомол. Большой рогатый называется. Вымирающий вид. По местным поверьям, если нашел такого и сжег на огне, забрал себе много лет жизни, потому что, вроде как, эти богомолы вечные. Боюсь, они потому и вымирают, что есть на них охотники, которые в такие глупости верят. Народ, что поделать.

Я бы остался у Егора хоть на весь день, но нужно спешить на похороны.

— Приходи ко мне с ночевой, — пожимает мне руку Егор. — Я тебе такого про богомолов расскажу. Не мифы, научное. Обещаешь?

Я обещал.

Похоронная процессия уже выходит из ворот усадьбы на дорогу к церкви и кладбищу. Мне отчаянно нужно посмотреть на девушку, но меня, как опоздавшего, оттесняют в последний ряд. И все-таки уже у могилы я ее увидел. Нежное, детское, невинное лицо существа, которое случайно уснуло легким сном.

Прощай, царевна. Хорошо, что твоя душа богомолом покинула тело и дышит сейчас вольным озерным воздухом.

Подумал — и удивился. Что это со мной? Неужели стариковским бредням поверил?

Кладбище при местной приходской церкви тесное и какое-то голое. Зато хорошо видно, что местный священник отец Петр, в окружении дьячков, пономаря и крестьян, стоит за оградой и угрюмо следит за похоронной церемонией, не приближаясь к ней.

Еще до того, как первая горсть земли коснулась гроба, я уже иду к усадьбе. Хочу воспользоваться отсутствием людей в доме, чтобы осмотреть Ловцовскую комнату. Разговоры о кикиморах, богомолах и медиумах были, конечно, интересны, но здравый голос в моей душе говорил, что нужно искать естественные причины смерти женщин. Ловцов мог быть сумасшедшим, травившим жен и их матерей и заводившим любовниц. Полиция Эйска имеет право знать.

Замок в его спальню открываю с помощью булавки без особых усилий. Видно, что слуги в спальне только что навели порядок, но скрыть винные пятна на ковре, пятна, прожженные сигаретами на подоконнике, потеки воска на столике и подоконнике, убрать общий странный запах в комнате даже они не могут. Пахнет словно бы кошачьей мочой, а еще какими-то сильными травами или лекарствами. Из запертой комнаты, примыкающей к спальне, доносится шорох. Замок никаким моим усилиям не поддается.

— Я тебя вытащу оттуда, не бойся, — шепчу несчастной пленнице Ловцова в замочную скважину. Мне представляется босоногая и красивая деревенская девчонка-сирота, забившаяся от страха перед Ловцовым в самый угол темной гардеробной.

На крыльце голоса, люди возвращаются с кладбища. Бросаюсь вон из спальни, прихватив с собой несколько наскоро снятых с подоконника ножиком восковых потеков, которые могли впитать в себя капли яда, если Ловцов у окна готовил какой-то раствор. Надежды на это, конечно, маловато.

Поминки превращаются в пьяный базар, и я ускользаю к Егору. У него есть микроскоп — взгляну через увеличительное стекло на воск.

Уже почти вечер, когда переступаю порог его комнаты. Егор лежит на полу и что-то корябает на листке бумаги. Стола у него нет. Увидев меня, вскакивает и хлопает меня по плечу. Выслушав про воск и про мои подозрения об отравлении женщин, ставит микроскоп на подоконник и, в свете клонящегося к закату солнца, я разглядываю мои восковые находки.

— Знаешь, Аким. А ведь гораздо важнее запах кошачьей мочи, — задумчиво говорит Егор. — Воск, конечно, может сохранить на себе яд, но знаешь, что именно пахнет кошачьей мочой? Болиголов! И в этих местах он растет! Ты на верном пути. А все эти сказки про кикимор, это ты, брат, забудь. Хоть тебе, как сочинителю, они, может, и по душе. Я все вспоминаю про то, что ты утром мне рассказал. Сотворение людей из богомолов. Это еще почище сжигания богомолов ради продления жизни. Наука в такие вещи не верит.

О ядовитых свойствах болиголова я знаю. Мы еще немного бьемся над воском, но сдаемся, так ничего и не обнаружив на нем. Догадки наши висят в воздухе. Егор идет в дом священника и приносит нам два стакана сладкого чая, который мы пьем, стоя у окна.

Сквозь ветки дерева видна дорога, ведущая от усадьбы. По ней сначала проезжают две кареты, увозя гостей Ловцова. Значит, поминки закончились.

Вдруг Егор ставит на подоконник недопитый стакан и впивается глазами в дорогу. По ней торопливо идет человек в шляпе, надвинутой на глаза, с двумя сетчатыми ящиками в руках.

— Стой-ка, — Егор бросается к двери. — Уж не мой ли это вор? Ящики на мои похожи. Поспеши, Аким.

Но когда мы добегаем до дороги, человека уже и след простыл. Бросаемся к озеру. Очутившись на берегу, видим лодку довольно далеко от берега.

— Вокруг озера, живо. Он к протоке гребет, я дорогу туда по берегу знаю.

Бежать за Егором мне, не особенно тренированному библиотекарю, нелегко. Я и хотел бы остановить его, но на крик мне не хватает дыхания. В результате, полу задохнувшийся и едва передвигающий ноги, нагоняю его, стоящего на берегу узкой протоки.

День не был жарким, но сейчас, вечером, вдруг стало душно. Откуда ни возьмись на небо сбежались тучи. Надвигается гроза.

— Ускользнул вор. Не понимаю, зачем ему был нужен мой богомол, Аким. Разве что продать за границу в какую-нибудь коллекцию. За вымирающих платят там хорошо. А теперь и не узнаю.

У меня хватает сил только на то, чтобы тронуть его за плечо и указать на огонь в лесу.

— Думаешь, он?

Сил отвечать нет, пожимаю плечами.

Через некоторое время мы, крадучись, выходим к кустам, за которыми разведен костер. На земле сетчатые клетки.

Темнеет, гроза приближается.

— В каждой клетке по богомолу, — толкает меня плечом Егор.

Из леса, таща несколько крепких сухих веток, выходит мужчина.

— Ловцов, — шепчет Егор. — Ему-то зачем богомолы?

Ловцов тем временем двигает ящики поближе к огню.

— Ну что, девочки мои, Дуня и Анна. Поговорим? А как я надеялся, что ты, Аннушка, мне дорогу к хозяину покажешь. Больше всех я тебя любил, да и сейчас помню и люблю, а ты мне помочь не желаешь. Ну так будет тебе за это наказание. Видишь Дуню?

Ставит клетки совсем близко друг к другу. Меня вдруг пронзает мысль — Дуней звали мою прекрасную царевну, Ловцовскую только что похороненную жену. Получается, это он и ловил утром Дунину душу. А в спальне говорил с вот этой самой богомолихой Анной, а вовсе не с любовницей. Что-то такое про любовь и наказание он говорил, как и сейчас …

Кто такая Анна? Я отчаянно напрягаю память. Первую жену Ловцова звали Анна Татарникова.

— Смотри! — Егор трясет меня за плечо.

Ловцов вынимает из костра горящую щепку и просовывает в одну из клеток. Богомол, должно быть обожженный, мечется внутри. Ощущаю острую пронзительную боль в сердце. А Ловцов открывает дверцу другой клетки.

— Поняла теперь, Анька? Вы, дети нечистого, друг друга не бросаете. Если хочешь, чтобы Дуня жила, веди меня к нему. Дунька еще трепыхается. Приведешь, он Дуньку спасти успеет. Не приведешь — на себя пеняй.

Богомол по имени Анна выбирается из клетки и летит в лес, Ловцов, схватив клетку с Дуней, за ним. Мы с Егором следом. Кто такой «нечистый», к кому должна привести Анна? Тот самый водный человек?

Над головой оглушительный раскат грома, Ловцов останавливается. Далеко от костра он не убежал.

— Ах ты негодник! — Егор в два прыжка догоняет помещика и резким рывком разворачивает его к нам лицом.

— Ты зачем мою клетку украл?

Егор в два раза сильнее Ловцова, но тот вцепился в клетку отчаянно.

Снова гром, потом молния, и рядом с нами словно бы из ниоткуда появляется человек. С палкой как у грибника, в длинном плаще и сапогах. Лица разглядеть не успеваю.

— Батюшка водный человек, — лепечет Ловцов.

Мне странно, что я вижу незнакомца, а Егор, кажется, нет.

Ловцов, вырвавшись из рук Егора, мчится обратно к костру. Из-за порыва ветра костер дымит прямо нам в лицо. Ловцова вместе с водным человеком, метнувшимся за ним, затянуло едким дымом.

Мы с Егором тоже идем к костру. Но Егор отстает от меня, садится на землю, дым душит его кашлем.

Голос Ловцова тоже охрип от едкого дыма.

— Дуньку просто так не отдам. Да я и шел к тебе, батюшка, чтобы обменять ее жизнь. Ты же своих детей не бросаешь.

Едкое облако сгущается сильнее.

— На что обменять?

— На бессмертие, — доносится ответ. — Ты же даешь кикиморам бессмертие, разве нет? Вот и мне дай!

На секунду дым раздергивается. Вижу, что Ловцов опускает клетку над самым огнем.

— Сожгу ее, если как хочу не сделаешь!

Егор, чертыхаясь, трет глаза. Оглядываюсь на него и замечаю, что он, так же, как и я, отчаянно пытается понять, что происходит.

Голос водного человека из-за грохота уносимой ветром грозы кажется призрачным.

— Так ты ради этого убивал? Женился на моих детях, чтобы добраться до меня? Старух-матерей не пожалел. Убивал, чтобы обменять жен на бессмертие?

Сквозь дымные завесы в лабиринте моих догадок начинает просвечивать ясное, как звезда, понимание.

— Поначалу я думал все добром сделать, да не вышло, — жужжит в дыму голос Ловцова. — По-доброму Анну просил к тебе отвести, еще когда кикиморой была. Думал, куплю у тебя бессмертие. У него ведь, как у всего, цена должна быть. Но Анька ни в какую. И когда в богомола оборотилась после смерти матери, тоже просил. Но она как окаменела, ни жива, ни мертва. Полгода богомолихой просидела, не шевелясь. От отчаяния я и прибег к другому плану. Дунька ведь подругой ее была. Думал, Анна ради Дуньки мне путь укажет. Все из-за Анькиного упрямства получилось, батюшка. Не я виновен.

Я не выдержал и бросился в дымное облако к клетке. Видимо от неожиданности Ловцов выпустил ее из рук. Клетка покатилась по земле, дверца распахнулась и оттуда выкатился искалеченный обожженный богомол.

— Не трогай, сынок, — ложится на плечо рука водного человека. — Дуня жива. А для него пусть сбудется, как хочет. Не думаю, что он такого бессмертия хотел, которое от меня получит.

В голосе водного человека насмешка. Перед глазами все снова заволоклось.

А потом что-то взметнулось к небу. Мне показалось, или из огня взвились два богомола?

Когда всё рассеивается, ни Дуни, ни Ловцова рядом нет. Но незнакомец так и стоит у потухшего костра, скрестив руки на груди. Пытаюсь рассмотреть его, но глаза слезятся, образ расплывается. Раз он спас Дуню, он, наверное, и Егорова богомола забрал и выпустил на волю.

Егор так и сидит на земле, закрыв глаза и нос руками.

Первые капли дождя. В наступившем полумраке вижу, как из леса появляются деревенский батюшка и человек десять крестьян, кое кто с ружьями. Те же люди, что были с ним на кладбище. Водный человек смотрит на них угрюмо.

— Изыди, нечистый, — опасливо кричит батюшка, стоя на расстоянии.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — откликается водный человек. — Вы все этого хотите?

Крестьяне переминаются с ноги на ногу. Дождь накрывает нас с головой.

— У нас тут по твоей вине недобрые дела начали твориться, — сквозь дождь кричит батюшка.

— Недобрых дел больше не будет, — отвечает водный человек. Потом обращается к крестьянам.

— А ведь я кое-кого из вас знаю. Вы те, кому я в просьбах отказал, так? За это мне мстите? А те, кому я помог, кому детей вернул, тоже меня бы прогнали?

Крестьяне опускают головы. Дождевые тучи уносит, но по лицу у меня течет вода. Вдруг одна старуха взвизгивает:

— Прогнали бы!

Водный человек качает головой. Мне кажется, что я вижу его глаза, задумчивые, похожие на омуты. Кивает мне и уходит в лес, растворяясь в ночи.

Поворачиваюсь к Егору.

— Пошли отсюда!

Егор наконец-то пришел в себя, поднялся с земли.

Священник машет нам рукой. Присоединяйтесь, мол. Отворачиваюсь. Он не хотел отпевать Дуню, потому что считал ее нечистой, так почему я должен сделать хоть шаг в его сторону? Мы с Егором пойдем своей дорогой.

Толкаю Егора по направлению к протоке. Егор похож на ребенка, который только что пришел в себя после болезни. У меня и у самого голова кружится. Подходим к протоке, садимся на берегу, глядя на воду. Я весь мокрый после дождя, но не холодно, ночь летняя. Всходит луна.

— Как думаешь, водный человек и вправду уйдет из этих мест? — спрашиваю, а сам думаю о Дуне. Как она там? Когда теперь затянутся ее раны?

— Какой водный человек?

— Ты что, Егор, ничего не помнишь?

— Я-то помню. Это ты, Аким, дымом надышался, вот тебе и мерещится. Не знаю, что Ловцов в костер подбросил.

Смотрю на друга. В лунном свете его глаза кажутся бездонными, чем-то похожими на глаза водного человека.

— Что ты помнишь, Егор?

— Помню, как освободил богомолов, которых Ловцов собирался сжечь. Один из них мой был. Он верит этим деревенским сказкам про бессмертие, которое коричневые рогатые дают при сожжении. Больной человек, безумный. А потом отец Петр и деревенские пришли его прогнать. Похоже, прав ты был, Аким. Отравитель он, Ловцов твой. Не только сумасшедший, но и негодяй. На деревенских женился, чтобы грешить и безнаказанным остаться. Но народ здесь хоть и мрачный, но догадливый, терпеть убийцу не станет. Думаю, не увидим мы больше Ловцова, испугался угроз, уедет как можно скорее, а поместье продаст. Исчезнет, и никакая полиция его не найдет.

Не знаю, что сказать Егору. Врать бы он мне не стал, не тот человек. Да и есть, если присмотреться, в его словах доля разумного.

Как-то так получилось, что мы вошли в лабиринт с одного входа, но нас незаметно разнесло по разным тоннелям. Голоса друг друга слышим, а видим разное.

Зато я знаю теперь, какой доклад напишу в полицию Эйска и в спиритическое общество. Поневоле Егор подбросил мне версию, в которую может поверить здравомыслящий человек.

— А ты, Аким, все мечтаешь, придумываешь, да? — к Егору вернулось обычное энергичное расположение духа. — Что с тебя взять! Сочинитель …

Шагаем вокруг озера к церковным постройкам и его временному жилищу. Все случившееся кажется сном. Мне отчаянно хочется вернуться в Эйск и начать писать рассказ. В первый раз за всю жизнь не ради развлечения и интриги, а потому что иначе просто нельзя.