Трещина

Грише хочется спросить деда, почему иногда луна так похожа на человеческий глаз. Но дед занят. Он строит самоходную карету.

***

Гришин дед трудился над колесами игрушечной паровой кареты вот уже третий день, и мальчик пристально следил за его трудами. Дедов угол в отцовской каретной мастерской — священное место. Уроки пусть старшие учат, а Гриша все учебники еще летом наперёд прочёл, уроки ему неинтересны.

Был еще один человек, который в мастерской крутился под ногами, совсем ненужный тут человек.

— Дедуся, дай посмотреть, — тихим, сиплым голосом говорила, переваливаясь на неуклюжих ногах, младшая сестра Тося. За ней, такой же неловкий, волочился чёрный кот Жук.

Дед послушно ставил внучку на скамейку и показывал карету. Жалел горбатую девочку, оставшуюся без матери. А Грише Тося только мешала. Нет бы сидела в углу раз ходить тяжело, чего ещё лезет во все дыры. Как паук, ей-богу. Медленно-медленно, а куда надо доберётся.

Говорят, Тося родилась бездыханной. И мать убила, и сама выглядела совсем мертвой. Правда и горбов спереди и сзади у нее тогда ещё не было. Бабушка выходила Тосю. Грише было неведомо как и зачем. Тем более, что Тося выросла калекой. Ему Тося была совсем не нужна. Мать он помнил смутно, но все-таки помнил, как теплое пятно с ласковым голосом, склонявшееся над ним и застилавшее собой весь мир. Тося отняла у него это тепло.

Бабушка, которая после матери заправляла всем в доме, научила внучку вязать. И та, хоть и была крохой, подхватила науку, вязала с утра до ночи, но любопытство брало свое, и Тося брела туда, где кипели дедовы затеи.

Параллельно с маленькой паровой каретой, дед мастерил и большую. За мастерскими, в углу двора, под навесом. Там, в клубах пара, среди труб и котлов дед метался, тряся бородой, по выходным, когда отец закрывал мастерскую, и в основной работе наступала передышка. Отец пил два дня подряд, старшие братья гуляли в городе, бабушка ворчала, приходившая помогать по хозяйству соседская девочка-подросток Груня копошилась в доме, Тося вязала, а Гриша и дед самоотверженно трудились во дворе. К паровым экспериментам с большой каретой Тося не допускалась.

— Пар и электричество, — твердил дед. — Ты погоди, Гриша, мы еще и электричеством паровую мощь усилим. Наша карета не то, что ходить, она летать будет.

Дедова игрушечная карета резво бегала по столу, подскакивая на камушках, которые дед ставил у неё на пути. Большая карета пока не сдвигалась с места. А однажды Тося, пока дед не смотрел, протянула между колесиками игрушечной кареты нитки, и та стала с легкостью ездить по камушкам, словно скользя по ним.

— Вот умница девка, — удивился дед, а Гриша посмотрел на сестру с подозрением. Сердце кольнула зависть.

— Бабусины нитки, — потупилась девочка.

— Знаем мы какие они бабусины, — дед подмигнул Мише, но Миша смотрел на деда с недоумением, не улавливая намека.

Дед был самоучкой, из Сибирского казачества. Подростком сбежал из дома и чуть ли не босым пришел в Петербург посмотреть на железную дорогу, да так и остался служить в каретной мастерской. Рукастый был подросток, жадный до инженерного дела, но безденежный. Только к сорока годам накопил достаточно, чтобы открыть собственную мастерскую в маленьком городке Торске. Там же и женился, и сына родил, которому досталась мастерская.

— Скоро патента из ведомства, из самой императорской военной академии придёт, — говорил дед, потирая руки. — Я им уже и чертежи отвез. Маленькую карету посмотрели и одобрили, а на большую, сказали, пришлют комиссию.

Дед спешил с большой каретой, и Гриша сразу после гимназии бросался ему помогать. Тося следила с крыльца, а с ней всегда кот Жук. Если бы мог, Жук преданно ходил бы за Гришей, но мальчик кота боялся. С Жуком была связана странная история. Грише было лет пять, когда он нашел на улице мертвого чёрного котенка, которого переехала карета.

— Не плачь, Гриша, — сказала тогда бабушка. — Пойдем-ка что покажу.

Бабушка подвела Гришу к дереву в углу двора, взяла на руки и показала дупло.

— Положи-ка туда котенка.

Потом сняла с ветки майского жука и бросила в дупло. Что-то забормотала, но Гриша смог расслышать только, «Смешаю котенка, ребёнка, зверенка …».

Наутро бабушка принесла только что проснувшемуся внуку котенка и посадила на одеяло. Гриша смотрел и не мог поверить своим глазам. Котенок лизал лапку и поглядывал на Гришу. Вот только шерстка у него была теперь не просто черной, она отливала сине-зеленым, а ходил котёнок медленно, на кривых лапах, как жучок. «Не может быть», подумал тогда Гриша, отгоняя от себя лишнюю мысль. «Просто бабушка решила меня утешить и принесла другого котенка». За странную окраску Гриша назвал кота Жук и стал его сторониться.

Самым любимым Гришиным занятием было помогать деду делать водомерное стекло. Для тигеля и печи дед соорудил небольшой сарай.

— Водомерное стекло, Гриша, — самая важная часть самоходной кареты, — гордо объяснял внуку дед. — Если не видишь уровень воды в котле, ты в карете как слепой. Когда добавлять воды в котел? Что с водой и паром происходит? Как узнать без хорошего стеклянного сообщающегося сосуда? А, Гриша? Не знаешь? То-то же!

Дед выдувал стеклянные трубки разных размеров, пробовал стекло на прочность, обнимал концы трубок металлическими обручами.

— Пузырики, — умоляющим голосом говорила Тося. — Деда, сделай пузырик.

Дед терпеливо выдувал для девочки переливающийся дрожащий шарик. Охладив, клал его во внучкину распахнутую ладонь.

— Прячь, Тося. Не разбей. И главную работу не забывай, — ласково выталкивая девочку из сарая, говорил дед. — Вяжи иди.

А потом, глядя на уходящую внучку:

— Смотри-ка как кот за ней ходит. Знает, шельма, что они одного поля ягода.

Гриша слушал деда и понимал, что старик что-то имеет в виду. Более того, Гриша чувствовал, что, чуть напрягись, и он обо всем догадается, но делать этот последний шаг было страшно. Свои догадки Гриша называл лишними мыслями и прятался от них. В них, как в лабиринте, можно было запутаться.

***

Гриша просыпается рано утром и слушает голос бабушки и соседки Авдотьи Николаевны, Груниной мамы, которые сидят на лавке под окном.

— Говорят, столичные какие-то в гостинице остановились, Пелагея Антоновна. Уж не к твоему ли старику комиссия приехала? Он же вроде ждёт.

— Ой, Авдотья Николаевна, волнуюсь я за Ивана. Слишком он прост. Украдут у него открытие. Обманут. Или ещё чего хуже.

— Чего же хуже-то?

— Не спрашивай лучше, Авдотья. Столько нечисти в мире. Да и наследника по изобретательскому делу у Ивана так и не появилось.

Тут Гриша сел в кровати и сердце у него забилось.

— А как же Гриша? Умный какой мальчик. Вроде Иван его по самоходным каретам наследником числит, — соседка явно была удивлена не меньше Гриши.

— Гриша умница, но сердце пугливое у него, Авдотья. Вроде и смотрит, и слушает, да не видит и не слышит. Страшится. Главного не видит.

— Сложно говоришь, Пелагея Антоновна. Ну да и не моего ума это дело. Вы люди особенные, у вас своя судьба. Пошла я. На минуту к тебе забежала.

Гриша так расстроился от услышанного, что, не дожидаясь приглашения к завтраку, залез на крышу дома по лестнице, прислоненной к стене. Из глаз сами собой текли слезы, и мальчик смахивал их рукавом рубашки.

Забили колокола, воскресенье. Весь большой двор с мастерской, сараями, каретами, дедовым хозяйством у Гриши как на ладони. Кроме того угла, который накрыло собой бабушкино дерево. Странное, почти без коры. Неизвестной породы. Частично ветви дерева свисали на улицу. Тени у дерева не было, но мысли об этом пугали Гришу. Те самые лишние мысли.

С самого раннего детства Гриша знал, что бабушкино дерево какое-то не такое. Более того, однажды он обнаружил, что старшие братья вообще его не видят. Год тому назад он заметил, как старший из братьев побежал за совсем еще маленькой Тосей, чтобы толкнуть ее. Тося спряталась за дерево, а брат ударился о ствол, не заметив препятствия.

Гриша смотрел на Тосю и брата как завороженный, не в силах понять, что случилось. Тося протянула к нему руки, но Гриша отвернулся. Сделал вид, что не заметил мольбы в глазах сестры. Конечно, бить маленькую калеку, как братья, он никогда бы не стал, но и дотрагиваться до неё было противно.

От Тоси так же, как и от её кота веяло смертью. Эти два убогих существа любили Гришу и упорно ходили за ним, словно он принадлежал к их числу. Это, однако, было не так. Если бы Гриша мог, он играл бы с братьями. Но братья сторонились его, как прокаженного, чурались его. А, заступись он за сестру открыто, они его и вообще за человека считать перестали.

В тот день Гриша заметил, что около дерева появилась трещина, черная и бездонная, протянувшаяся до самого забора. Её тоже никто, кроме него, не замечал. Даже востроглазая Тося.

Гриша смотрит, как народу на соседних улицах становится всё больше. А в их переулке пока ещё тихо, никого нет.

В их переулке всего два дома — отцовский и Авдотьи Николаевны. За переулком улиц становится больше, они разбегаются как пальцы. Народ идет к церкви, вот и в переулке шум: отец со старшими братьями вышли из калитки. Кажется, сожмешь улицы в кулак и спрячешь переулок и двор от остального мира. Спрячешь от опасности.

Стоп. Почему он об этом подумал? От какой опасности? Грише очень не нравится холодок, который пробегает у него по спине. Жизнь его семьи течёт размеренно. Что им может грозить? Разве что трещина … Гриша усмехается.

Потом мальчик замечает, что что-то золотистое блестит на крыше. Нитка. Тосина нитка, которую, наверное, занесло на крышу ветром. Гриша хмурится. Даже если Тоси нет поблизости, рядом обязательно окажутся её вещи. Какая же она прилипчивая, эта Тося.

Словно откликнувшись на эти мысли, девочка появляется во дворе. Идет к дедовой карете, почти что наступает в трещину. Интересно, а что случится, если она в трещину провалится? Гриша не знает, хочется ему этого или нет.

Вдруг у забора со стороны улицы, там, где бабушкино дерево уронило на улицу ветки, появляются два человека. Какие-то чужие люди в черных то ли шинелях, то ли пальто. У каждого в руках по длинному цилиндру, наподобие тех, в которых дед хранит свои чертежи. Только больше, и держат они их не под мышкой, как дед, а на плече, как будто это что-то тяжелое. Комиссия? Те самые люди из столицы, о которых говорила соседка?

Но как они появились словно из ниоткуда у забора? Куда идут? И что такое у них в цилиндрах?

Люди воровато оглядываются, задерживаются у ворот, потом идут к воротам соседей.

Гришино сердце сжимает нехорошее предчувствие. Он плотно закрывает глаза, открывает — странных людей больше нет. А может их и не было? Может, это просто тени, которые выползли из трещины на минуту, а потом снова исчезнут в ней?

Но это всё лишние мысли.

— Гриша, ну, где же ты? — трубит со двора дед. — Сегодня испытание. Готова карета-то наша.

Гриша скатывается с крыши. В голове крутится — а не сказать ли бабушке про незнакомцев, но другая мысль отгоняет первую — да ну, это же столичная комиссия, что такого. Испытание важнее, карета должна быть готова к приходу столичных.

Карета утопает в клубах пара, от нетерпения подпрыгивая на месте. Дед протянул Грише руку, и вот внук уже сидит рядом с ним, глядя на дедовы пальцы на руле. Другой рукой дед держится за рычаг. На подножку прыгает Тося. На лице отчаяние, в руке — две вязаные тряпки, в которых поблескивают золотистые нитки:

— На плечи накиньте.

Дед послушно берет шарфики и повязывает себе и Грише.

— Спасибо, берегиня ты наша. А теперь отойди-ка подальше.

Девочка отбегает от кареты. У нее удивительно красивое личико с кучей кудрей, как у ангела, но голова торчит между горбами как какой-то совсем чужой предмет. Паучок, думает Гриша. Чисто паучок, который вяжет паутинки.

Наконец, карета трогается и делает круг по двору. У Гриши перехватывает дыхание от счастья, но карета вдруг резко подпрыгивает. Дедово лицо вытягивается. Неужели колесо задело за трещину? Мелькает мысль: почему же я не сказал про трещину деду?

Паровой котел начинает свистеть, дед смотрит на стеклянную трубку, а трещина уже бежит по стеклу.

Гриша знает, что случится дальше, и как бывает, когда во взрыве разлетаются осколки. Когда-то он такое видел, хоть и не помнит когда. На них летит раскаленный колючий ураган, но перед глазами вдруг вспыхивают золотые нити, а потом Гриша уже сидит на земле, рядом дед, развороченная карета лежит на боку у ворот. Одна из створок ворот сбита с петель.

Гриша ощупывает себя, дед делает то же самое, потом начинаются бабушкины слезы и всхлипы, но мальчик не слышит их. В ушах звенит так, что ничего не разобрать. Его занимает одна мысль. Как? Как они остались в живых?

Он сдергивает с шеи шарф и бездумно смотрит на золотистые нити.

Бабушка уводит его в детскую комнату и укладывает в постель, с головой накрывая одеялом, под которым Гриша уплывает в неровный сон, подскакивая в карете на камнях. Его будит отчаянный крик.

Глухоты больше нет, есть надрывный детский скорбный плач. Кто может так плакать и почему?

Неужели Тося? Гриша с удивлением обнаруживает в своём сердце страх за сестру.

Все еще в полусне Гриша бежит на кухню, его еще качает после взрыва. Плачет соседская Груня, а бабушка прижимает к себе её голову. Рядом стоят старшие братья, которые только что прибежали со двора. В руках у них игральные карты, на лицах страх. Дед сидит в старом кресле, видно, что вставать ему еще трудно.

Тося забилась в самый угол комнаты, и Гриша облегченно вздыхает, а потом одергивает себя. Что это с ним? Испугался за неё что ли? Калека отвечает ему взглядом, и он смущенно отворачивается.

В сознание врывается Грунин голос.

— Когда они вошли в дом, эти двое, родители их за стол усадили, а они спрашивали только о вас. О карете, о дедушке Иване, о Тосе.

Груня говорит сквозь слезы, её едва можно понять.

— О Тосе? — выдыхает бабушка.

— А потом отец грохнул по столу кулаком. Чего вызнаёте? Чего прямо их самих не спросите? Вы и на комиссию не похожи! Ограбить, что ли, соседей наших хотите? Так сказал. А еще сказал: Тоська-то вам зачем? В цирк? У отца кулаки огромадные, но те двое вытащили ружья и всё полыхнуло. Мать и отец как будто застыли, окаменели. Они умерли, бабушка Пелагея?

— Нет внученька, — твердо отвечает бабушка. — А ты-то как спряталась от них?

— Так я не пряталась. Я от страха натянула на голову вязаный платок, который мне Тося вчера дала, они меня и не увидели. А потом я к вам побежала. Да вы заприте двери-то. Они, небось, уже у вас во дворе. Ворота-то у вас сломаны.

Дедушка бросается к двери и задвигает засов.

— У них были такие большие цилиндры, когда они к вам пришли? — решается спросить Гриша.

Груня кивает.

— Так ты знал? Видел их? — в голосе у бабушки горечь. — Почему не предупредил?

Грише хочется сказать, что он не знал, но его вдруг накрывает чувство невозвратной потери. Что же он наделал? Почему не защитил свою семью? Не сказал про трещину, про людей с ружьями. Столько всего не сказал…

— Слышите? — один из братьев указывает на дверь.

Кто-то явно толкает дверь снаружи.

— Василий где? — дед спрашивает про отца.

— Василий в городе ночевать остался. И работники все ушли. Одни мы с тобой, Иван. И пятеро детей. Не справимся.

— Ружье возьму, — дед направляется к себе в спальню.

— Я знаю, где отец свое ружье прячет, — говорит Гриша, и бабушка смотрит на него с удивленным одобрением.

— На них ружье не управа, — вздыхает бабушка, и Гриша вдруг понимает, что бабушка говорит с ним как со взрослым. — Если бы мы раньше знали …

Бабушка ищет глазами Тосю.

— Помогай.

***

Тося видит сквозь стену и дверь, как чёрные люди, которые ходят сквозь время, пытаются открыть замок. На самом деле они не столько люди, сколько черви. Успеет ли она спрятать от них дом?

Тося вынимает из кармана вязальный клубок, проверяет, связан ли все еще клубок с ниткой, которой она давным-давно оплела дом. Начинает быстро-быстро тянуть нитку обратно в клубок. Нужно успеть до того, как откроется дверь. Сначала съеживаются спальни и детская комната, потом столовая, потом кухня и люди, прижавшиеся друг к другу и впившиеся глазами в дверь. Только бабушка смотрит не на дверь, а на Тосю.

Важно не дать заметить себя чёрным людям. Когда дом оказывается у нее в кулаке, она слышит тяжелое дыхание преследователей в ночи.

— Лови девчонку. Это она спрятала дом, ее проделки. Быстро бегать не умеет, где-то здесь. Уродка.

Топот, тяжелое дыхание за спиной, вкус пыли, когда упала и покатилась, сбитая с ног. Последний рывок ползком к дереву времени, которое вырастила бабушка. Колено увязает в какой-то узкой яме, из которой несет холодом. Только бы дотронуться до дерева.

С каждым новым кругом бегства от червей дерево как будто все дальше, дотянуться до него все тяжелее. Раньше само чувствовало Тосю в темноте, втягивало в себя. Сейчас не спешит на помощь.

Но все-таки дотянулась. Дерево распахнулось и приняло в себя. Тося знала, что, как только дерево за ней захлопнется, его уже не будет видно снаружи.

Так и вышло. Шум мгновенно стих.

Внутри дерева светло. Но она долго не может прийти в себя. Лицо и руки все в царапинах и крови, спина нестерпимо болит, ноги тоже. Становится легче только тогда, когда паучки, обитающие в дереве, заплели ноги паутиной и успокоили боль. Когда-то именно так они вернули жизнь, потерянную при рождении.

Надо разжать кулак и убедиться, что с домом и его обитателями все в порядке. Тося со страхом раздвигает пальцы. Не повредила ли она родных в горячке бегства? В руке плотный комок из паутины. Нитки превратились в то, чем они на самом деле являются, в паутину. Девочка раздергивает их и видит дом.

В доме гаснут огни, окна темнеют один за другим. Хорошо, значит, семья ложится спать. Девочка бережно ставит дом на пол и делает свет в маленьких стеклянных шариках, которые дед выдул из стекла, не таким ярким. Жалко карету не удалось спасти. Теперь черви обнюхают ее, запомнят, запачкают своими руками.

Все, что умеют черви, — это дырявить время и попадать туда, где их не ждали, где можно поживиться чужим светом. Светом таких, как её дед.

Хорошо, что светлые привлекают не только смерть, но и жизнь. Таких, как бабушка. Бабушка когда-то потянулась к дедовым мечтам, да так и осталась подле него. Она хотела вырастить в их дворе дерево времени, чтобы защитить деда, но как-то так получилось, что жить под деревом с каждым годом становится всё опаснее.

Тося достает спицы и быстро-быстро начинает вязать новую паутину времени. Новую складку, в которую сможет прорасти дерево. Она должна строить хитроумный лабиринт из узелков и случайных петель, непреодолимый для червей. Надо успеть, пока у дерева есть силы сопротивляться копошащимся вокруг него червям. Пока оно еще может отогнать их от себя, перебраться из старой складки времени в новую, спасти и спрятать семью.

Тосины спицы постукивают в полумраке, а свет в стеклянных шариках постепенно разгорается. Это потому, что в новом времени наступает утро. Семья скоро проснётся и удивится странному сну, который им приснился. Бабушка, конечно, о чём-то догадается и обнимет внучку, но даже она не будет помнить всё.

Бабушка видит только свет. Тося видит только тьму. А Гриша видит и то, и другое, а еще границу между ними, где рождаются черви. Гриша должен был стать хранителем их прибежища. Защитником. Предупреждать их о червях, чтобы бабушка вовремя уводила дерево от опасности, растила его в нужную сторону сквозь хитросплетения времен и судеб. Но Гриша отказывается от своего дара, не хочет видеть по-настоящему. То ли боится, то ли стыдится своих способностей. Его сердце не лежит к дереву времени.

Тося поднимает домик к самым глазам и заглядывает в окошко детской спальни. Гришина кровать у самого окна, и Тосе кажется, что она видит его крохотное лицо с закрытыми глазами. Родное лицо, которое всегда отворачивается от нее. Тосе не хочется вспоминать, как однажды ей почудилась трещина под деревом, а в ней Гришины глаза, холодные, оценивающие.

Сейчас Гриша видит сны. Самоходную карету, которая мчится быстрее птицы. Но в его снах она замечает и ветки дерева. Это хорошо, раньше такого не было. К тому же сегодня, перед самым бегством, Гриша впервые открыто посмотрел на нее. Это добрый знак, надежда. Что если завтра, когда он проснется, он посмотрит на нее без боли и обиды? Узнает её. Вспомнит хотя бы что-то из своего сна. Что если в их жизни наступит перемена, и вечный цикл бегства прервется?

Тося в последний раз заглядывает в окно. Ей хочется увидеть Жука, но кот, скорее всего, спит у бабушки под одеялом. А Гриша на секунду открывает глаза и смотрит на неё, улыбаясь.