Проклятый

 

Победа досталась высокой ценой. Поле усеяли трупы: перемолотые клыками, истерзанные когтями, оплавленные кислотой, обугленные… Над ними висел удушливый запах жареной плоти, роились мухи. Больше всего их привлекали чёрные туши вивернов — огромных исчадий Ада, брызжущих сжирающей всё слюной.

Выжженное поле так смердело и дышало жаром, что его не осквернил ни один мародёр, ни один падальщик. Лишь кучка обёрнутых в смоченное тряпьё абелинцев бродили среди мёртвых в поисках живых. Одежда быстро сохла и начинала царапать кожу, как кольчуга. Зловоние сквозь сухую ткань воспринималось острее и дурманило голову. Абелинцы просматривали сектор и возвращались в лагерь, их работу продолжала вторая группа, за ней — третья, а после снова наступал черёд первой.

Каждый член Ордена Милосердия понимал, что шансы найти выжившего равны нулю. Даже абелинцы с трудом шли по чёрному от углей и сажи полю. Однако долг призывал искать, пройти всё побоище до последнего квадрата. Ведь монахам потом держать ответ перед Богом. А Он не только справедливо награждает, но так же справедливо карает.

Монахи в пепельных рясах ходили по полю медленно, спрятав лица в капюшонах, руки — в рукава. Абелинцы напоминали издалека призраков. Вблизи принять их за духов мог бы только ребёнок. Среди взрослых во всей Келладской империи было трудно сыскать человека, который хотя бы на расстоянии пары сотен ярдов не видел бы тихо плывущие чёрные балахоны. Те, кто не успевал убраться с пути призрака, оказывались навеки прикованными к постелям и могли только беспомощно вращать глазами. Прикосновение мертвеца подкашивало в тот же миг и для многих было хуже гибели. Лишь усердные молитвы Ордена Милосердия порой пробивали брешь между мирами, и на калек спускалась Божья благодать. Кому же не посчастливилось узреть лик мертвеца, тем уже ничего не могло помочь: дорога к праотцам ведёт лишь в один конец.

Один из абелинцев остановился и вскинул руку. К нему тут же подошёл ближайший монах.

— Что случилось, брат Авен?

— Кажется, я кого-то слышал, брат Пайс.

Оба замерли и прислушались. Кто-то действительно натужно хрипел. Солнце едва пробивалось сквозь облака дыма, и абелинцы могли надеяться только на слух. Не проронив ни слова, чуть ли ни на цыпочках, монахи пошли на звук. Они то и дело останавливались, чтобы взять верное направление. Абелинцы готовились к самому худшему: увидеть страшно обожжённое тело, в котором блистали последние искорки жизни.

— Матерь Божья! — воскликнул Авен.

Раненый не только остался цел, но и силился встать. Его спас массивный огр, на чьём объёмном пузе лежал мечник. Снизу труп монстра наполовину обуглился, морда превратилась в скомканную кожаную маску. Лишь кабаньи клыки по-прежнему грозно выступали из оголённой челюсти.

— Эй, сержант, — позвал абелинец, определив звание по амуниции.

Мечник что-то пробормотал и, казалось, не слышал монаха. Брат Пайс забрался на толстое, как ствол дуба, бедро огра и поднёс к истрескавшимся губам раненого флягу с водой. Сержант сделал пару глотков и поперхнулся.

Пайс снял с мечника шлем, смочил свой платок и увлажнил им лицо раненого, вытер гной у глаз, после чего оставил платок на лбу. Абелинец бегло осмотрел сержанта: левое колено сильно раздроблено, рассечённая на груди кираса могла скрывать серьёзную рану. Авен уже махал белым флагом — звал братьев с носилками.

***

— Держите! Держите его!

Двое монахов, явно, не справлялись с раненым сержантом. Мечник силился дотянуться до Авена и свернуть ему шею. Подбежали ещё два брата, придавили руки солдата к столу. Мечник так орал и рвался к Авену, что вены на шее и руках вспухли, а мускулы округлились, как валуны.

Авен кивнул на кувшин с элем. Пайс схватил раненого за подбородок и начал насильно поить. Сержант отплёвывался, дёргал головой, но Пайс держал крепко. Опорожнив полсосуда, монах всунул в рот мечника кляп, навалился на грудь сержанта и дал Авену знак продолжать.

Авен утёр пот со лба. Пила вгрызлась в берцовую кость — сержант замычал, выпучив глаза. Повреждённая нога вспухла и загноилась. Она убила бы мечника, оставь её Авен в покое. Когда сержант потерял сознание, дело пошло быстрее.

— Раздевайте, — устало бросил Авен, закончив операцию.

Монах присел передохнуть. Оставалось зашить рану на груди. Если бы не кираса, мечник вряд ли бы выжил. Впрочем, никакой доспех не спасёт от секиры огра. Видимо, солдат избежал прямого удара.

Абелинцы взяли тряпки и принялись омывать торс сержанта. Авен безучастно наблюдал. В спешке нужды не было: кровотечение давно остановилось. Секира задела только верхние ткани.

Авен глотнул эля, которым недавно поили раненого, и подошёл к солдату. Его широкую волосатую грудь пересекала по диагонали полоса запёкшейся крови, а вот под ребром виднелось розовое мясо. Авен немного растянул рану — короста треснула, и выступила свежая кровь. «Червей не видно», — подумал монах, обмыл рану элем и начал её зашивать. Закончив, Авен опёрся о стол, блуждающий взгляд упал на руку воина, и монах шумно выдохнул.

— Брат? С тобой всё в порядке? — встревожился Пайс.

Авен оцепенел. Неужели все старания напрасны? На предплечье сержанта темнело пятно, которое монах сначала принял за ушиб. Когда помощники смыли грязь с раненого, чётко проявились лучи «гематомы». Они походили на вены и расходились во все стороны. То была звезда Иола — проклятье некроманта.

***

Паб освещали всего три сальные свечи — хозяйка за время войны чуть не разорилась, ведь почти все мужчины ушли в армию. Под потолком клубилась вонючая копоть. Тусклый свет отражался на нескольких затёртых до блеска столах, остальные скрывала тьма. Глубокие тени придавали угловатым лицам ветеранов мрачный вид.

Солдаты переговаривались тихо, но не шёпотом. Просто ни у кого не было настроения горланить. Даже эль не помогал. Эрик и того не пил. Эль напоминал о жуткой боли, которую ветерану пришлось испытать, когда его лишали ноги.

В паб зашёл Пройдоха Джо: тощий сквайр с раскосыми глазами и тонкими усиками. Он ходил на общий приём к верховному капитану. Вернулся угрюмым. Раскрывать карты не спешил, бросил монету на барную стойку, дождался своего эля, пригубил и только тогда повернулся в пол-оборота к остальным и сказал:

— Каменщиком буду.

Над столами прошла волна недовольного гула. Ветераны уже слышали, что армию массово сокращают. Кого отправляют домой — к плугу, кого — на каменоломню, кого — восстанавливать города. Собравшаяся в пабе компания состояла из опытных вояк, отличившихся в двух и более битвах, участвовавших в последней — Великой. Ветераны надеялись, что хотя бы их оставят при мече.

— На собрании сказали, Льюис Семипалый на дорогу подался, — продолжил Пройдоха нехотя. — Банду собрал. И Мортимер свою десятню в леса увёл. Грэг из Пакстона думает собрать отряд и податься за границу в наёмники. По секрету сказал.

Джо сделал несколько глотков эля, утёр рукавом губы и добавил:

— А среди тех, кто с нами на Великой битве не стоял, полно уродов. Лёгкой наживы захотелось… Теперь от них империю очищать, — процедил Пройдоха и сплюнул под ноги.

Джо заиграл желваками и отвернулся к хозяйке паба, тихо произнёс что-то и получил ещё три кружки эля.

— Может, нас и возьмут? Мародёров бить? — оживился ветеран с обгоревшей лысиной и сожжёнными бровями.

— Хороша работёнка — своих мочить, — проворчал сосед. — Не для того рогатых рубили.

— Да какие они свои? — воскликнул из тёмного угла самый молодой ветеран. — После такого… на дорогу… Они же мирных людей грабить-резать будут! Тех, за кого мы на войне грудью встали.

Мужчины замолчали, сгорбились, как стервятники. Эрику стало невмоготу сидеть в душных потёмках, в угрюмой тишине. Ветеран вышел, постукивая протезом по половицам, будто молотком по крышке гроба.

По улицам уже бегали факельщики, набивались в провожатые извозчикам. От реки несло сыростью и протухшими яйцами — душистые порошки к вечеру развеялись. Утром городские пушки выплюнут новую порцию.

Эрик заковылял к казарме, если так можно назвать хлев, в котором временно расквартировали ветеранов. Все желавшие продолжить службу стекались в столицу. Пока Эрик не слышал ни об одном счастливчике.

— Скоро хлеб из желудей будем жрать, — зло прохрипел ветеран.

Тут и там вздымались строительные леса. Работы полно да не для Эрика. Калеки никому не нужны. А помешанные тем более.

Эрик слышал мертвецов. Порой видел. И боялся среди них узнать жену или детей. Соратники хлопали по плечу, рассказывали о своих кошмарах и уверяли, что всё пройдёт. Только Эрик мог отличить сон от яви. Ветеран даже со шлюхой не мог лечь. Такие дела творятся в приглушённом свете, а тени словно притягивали призраков.

— Дяденька, подай на хлеб.

Мелкий оборванец, видимо, выскочил из переулка. Эрик отмахнулся, огрызнувшись:

— Поди прочь!

— Жлоб колченогий!

Эрик хотел отвесить тумака, но мальца и след простыл. Не успел ветеран и шага ступить, как оборванец снова подбежал, уцепился в рукав и завопил:

— Дяденька, там убивают. Помогите! Даму душат.

Мальчик тянул в узкий тёмный переулок. Там наверняка поджидали головорезы.

— Да поди ж ты! — ветеран выругался и оттолкнул мальца.

Из переулка донёсся женский всхлип. Эрик вгляделся в испуганное лицо мальчишки. Казалось, он в самом деле напуган.

Ветеран оголил меч и заглянул в переулок. В его глубине, в темноте слышалась возня. Женщина протестовала, двое мужчин будто уговаривали. Эрик пошёл на звук.

Глаза быстро привыкли к мраку. Эрик увидел копошащуюся массу тел у стены, окликнул — возня затихла. От массы отделилась фигура и чуть ли не с лаской произнесла:

— Спрячьте меч, сэр. Мы просто хотели позабавиться.

— Эй, да у него ноги нет! — удивился второй и отпустил женщину, быть может, ещё девушку.

Глаза мерзавца полыхнули огнём. Эрик вздрогнул и выставил перед собой меч. Тёмные фигуры по-звериному огрызнулись и показали клыки. Теперь уже у обоих танцевал огонь в глазницах. Демоны! И их жертва… Смеётся! Брызжет искрами.

Эрик издал боевой клич и пустил в ход клинок. Рассёк первого — в грязь полилась лава. Сломал блок второго, пронзил. Третий демон завопил, точно бэнши. Эрик одним махом лишил монстра голоса.

— Дяденька… — раздался сзади растерянный голос.

Эрик обернулся. Малец с ужасом смотрел на трупы. Трупы… людей! Нет, быть того не могло. Ветеран бросил меч в ножны и поторопился убраться вон из переулка. Эрик шёл и твердил про себя: он может отличить кошмар от яви, он знает, где явь.

***

В очаге трещал огонь, снаружи завывала вьюга. Зима отрезала деревню от внешнего мира и с лёгкостью могла запереть дома. В сильную непогоду Эрик и его тринадцатилетний сын Гейб очищали проход к дому каждые два-три часа.

Ветеран Междумировой войны Эрик Разящий вернулся в семью в конце осени, когда понял, что в столице ловить ему нечего. В деревне никто не звал его Разящим. Все знали его как Колченогого и больше жалели, чем уважали. С деревяшкой вместо ноги поле не запашешь.

Из самых крепких ветеранов сформировали поисковые отряды — они рыскали по империи в поисках затаившихся Проклятых и их союзников. Эрик же поддерживал огонь в очаге, рубил дрова, пил брагу и вытачивал солдатиков младшему сыну. Пока ветеран воевал, жена разродилась Кевином. Недавно ему исполнилось четыре года.

Эрику выплатили компенсацию за тяжёлое ранение. Денег должно было хватить, чтобы как-то протянуть зиму. Потом ветеран думал отправиться в Локстаун, ближайший город, и податься в ремесленники. Гейб ещё слаб, чтобы браться за плуг, семилетняя Абби и жена Мэри много на рукоделии не заработают.

Во снах Эрик продолжал сражаться и просыпался в холодном поту. Какое-то время требовалось, чтобы прийти в себя: понять, что змеиное шипение померещилось — то семья посапывала за шторой, вой вервольфа — всего лишь ветер за окном, а треск ломаемых костей — костёр под боком. Затем к Эрику возвращался голос, проходил паралич, но уснуть заново зачастую не удавалось. Стоило сомкнуть глаза, как в стены начинал кто-то скрести или шумно принюхиваться, семенить лапками по лицу, норовя вползти в нос или ухо.

Чтоб не лишать сна родных, ветеран перетащил свой тюфяк к очагу, подальше от закутка, служившего спальней. За месяц Эрик исхудал, осунулся, седина почти полностью прогнала смоль, а характер испортился. Эрик раздражался по пустякам, мог испугаться упавшей лопаты и часто оглядывался, будто ожидал увидеть за спиной чёрта. Соседи качали головами и спорили между собой, доживёт ли Эрик до весны. Слышала те разговоры и Мэри, но мужу не рассказывала.

— Тебе нужен священник, — не раз говорила она Эрику, хотя понимала: зимой до них никто не доедет.

— Хочешь, чтоб меня казнили? — злился ветеран. — Инквизиции только дай повод — они и ребёнка распнут.

Эрик отлично помнил, как во время войны инквизиторы расправлялись с изменниками и шпионами. Наряду с одержимыми под суд попадали и оговорённые. Человеческая натура далека от идеала. Даже в худые времена зависть, ревность или давняя обида толкали на преступление. Могли донести на брата, соседа или мужа приглянувшейся бабы.

— Наша Церковь — наше спасение, — упрямо твердила Мэри. — Она заботится о наших душах и грешных телах.

Эрику оставалось только зло сплюнуть и пойти искать запечатанный кувшин с брагой. Это пристрастие тоже стало предметом обсуждения в деревне. Мало кто слышал об одолевающих ветерана видениях, самые же словоохотливые связывали их с пьянством.

На улице кто-то простонал. Эрик вздрогнул. С удивлением обнаружил в руке бурдюк с брагой. Вскипел, хотел швырнуть пойло в огонь, но ярость быстро схлынула, и Эрик отхлебнул ещё.

— Я не спятил. Я не спятил, — прошептал он.

Призывный стон повторился.

Эрик подлез под шкуру, закрывавшую окно, и приник ухом к затягивавшему проём бычьему пузырю. Ветер, шуршание снега. Ничего. Ничего? В окно словно кто-то выдохнул. Эрик отпрянул, споткнулся о табурет и повалился на пол. Ветеран застыл, уставился на шкуру на окне.

Свистел ветер, шуршал снег. Трещали кости. То есть костёр.

Эрик зарычал, схватил головешку из очага и ринулся наружу.

— Где ты? Выходи, тварь!

Лицо сёк колкий снег, ветер пронизывал насквозь. За спиной манил тёплым светом домашний очаг.

Окно было напротив входа. Эрик попытался обойти хижину, но утоп в снегу. Остервенело ударил головешкой по сугробу, та ответила шипением. Воспалённый мозг усилил звук вдесятеро. Эрика словно окружил отряд горгон.

Ветеран бросился назад, за спасительные стены. Барахтаясь в глубоком снегу, Эрик чувствовал, как цепкие лапы мёртвых пытаются затащить к себе, в мёрзлую почву.

— Нет! Не-е-ет! — заорал ветеран в отчаянии и, наконец, вывалился на дорожку, к порогу.

Совершенно обессиленный, Эрик огляделся. Никого. Только он и вьюга.

Ветеран вполз в дом. Покачиваясь, прошёл к очагу, завалился на тюфяк и забылся сном.

Эрик проснулся от ощущения чьего-то присутствия. И на этот раз не обманулся. В ногах, на тюфяке сидел бледный господин с копной соломенных волос, в незнакомой Эрику одежде. На незнакомце были шляпа с необычайно высокой тульей в форме цилиндра и плащ, больше подходивший к дождливой погоде. На лице играла ехидная улыбка, ехидно торчал носик, ехидно смеялись глазки с лунным блеском. Тонкие пальцы элегантно обхватывали эбеновую трость с костяным набалдашником — головой грифона.

— Ты кто, чёрт дери, такой? — возмутился Эрик, резко сев и подобрав под себя ногу. Она стыла от холода, которым веяло от незнакомца.

— А ты орёшь, как дворовый кот, неделю не жравши, — усмехнулся господин.

— Как ты вошёл?

— А разве ваш народ запирает двери?

— Наш народ? Да кто ты такой?

— Вопрос не в том, кто я. Себя я отлично знаю. А вот что с тобой? Похоже, ты помешался в уме или видишь то, чего не вижу я. А я вижу всё.

— Что всё?

— Всё, — ответил господин, пожимая плечами.

Эрик поискал взглядом кочергу.

— О, не стоит, — оборвал его старания господин. — Я же сказал, я вижу всё. Но что видишь ты?

— Я вижу незваного гостя, который не совсем похож на человека.

— Не совсем? Да между мной и варварами нет ничего общего! — в глазах полыхнули искры гнева, но уже в следующий миг господин вновь излучал доброжелательность. — Так кого же ты звал? Не говори, что я зря покинул бал.

— Бал? — недоверчиво спросил Эрик и прислушался к гулу вьюги снаружи.

— Может, хватит переспрашивать? Я, конечно, понимаю скудость человеческого ума…

Эрик рывком дотянулся до кочерги и ударил господина по голове. Почти ударил. В дюйме от виска незнакомца кочерга наткнулась на трость. Раскосые глаза господина сузились, серебро в них остыло, повеяло холодом, будто приотворили дверь склепа.

— Поверь, ещё одно проклятие погоды не сделает, — с угрозой произнёс господин. — Это не тот случай, когда клин клином вышибают.

Повисла пауза.

Господин выбил из руки Эрика кочергу, премило улыбнулся и предложил:

— Может, наконец, поболтаем?

***

— Дорогой, с кем ты разговариваешь?

На пороге спальни стояла заспанная Мэри.

— Это… — Эрик осёкся — господина как не бывало.

— Тебе опять снился дурной сон?

Жена подошла к Эрику, хотела приласкать, но ветеран отстранился, встал и отошёл к стене. Глаза бегали, Эрик пытался понять, спал он или нет.

— Эрик, ты сам не свой. Успокойся, всё в порядке. Война кончилась.

— Мне надо в лес, — бросил Эрик, не обращая внимания на причитания супруги. — Знахарка поможет мне.

— Что? О чём ты?

— Он сказал, там есть женщина. Она вылечит меня, — Эрика словно лихорадило, с безумным взглядом он ходил взад-вперёд.

— Дорогой, присядь. У тебя, наверное, жар.

Мэри протянула руку, чтобы потрогать лоб мужа, но Эрик ударил по ладони и закричал:

— Да иди ты! Ты спугнула его! Он не успел ничего толком объяснить.

— Кто? Кто он? — чуть не плача от обиды и страха взмолила Мэри.

— Да какая разница! Иди спать. Вечно вы, женщины, всё портите! Лезете, куда не просят. О-о, давай без слёз. Возвращайся к детям.

— Милый, я действительно не понимаю…

— Да сказал же, сгинь с глаз моих!

Мэри зарыдала. Эрик, не в силах скрыть раздражение, накинул тулуп и вышел на мороз.

Ветеран пытался вспомнить каждое слово таинственного господина. Тот не любил изъясняться прямо, и Эрик боялся, что упустил важный намёк, ключ к излечению. Однако как ветеран ни напрягал память, ничего нового ему не открылось.

Гнев утих, пробудился стыд. Вина сгорбила ветерана, побитым щенком он вошёл в дом — жены в проходной не было. Эрик прокрался за штору, к топчану, опустился на колени рядом со всхлипывающей Мэри и поцеловал в мокрую щёку.

— Прости. Прости. Но мне правда надо в лес.

Эрик не стал ничего объяснять и вернулся к очагу — ждать господина в плаще.

***

Эрик ждал несколько ночей, но господин в плаще так и не появился. Тогда ветеран выточил себе вторую ступню и рано утром, пока все спали, встал на лыжи.

Ступить удалось только несколько шагов и то с неимоверными усилиями. Несгибавшаяся нога зарывалась в снег. Как ни хотелось признавать поражение, но от Эрика ничего не зависело. Пока снег не сойдёт, путь заказан. Да и после дорога долгое время будет непроходимой: раскиснет от талых вод.

На небе таяли последние звёзды, луна побелела. Где-то там восседал Он и смотрел, как его рабы пытаются поднять головы. Не потому ли допустил Междумировую войну, чтобы напомнить о себе потонувшей в роскоши империи?

— Эй, ты чего там делаешь?

Из двери дома Карпентеров высунулся глава семьи Джекил.

— Ба! Да ты на лыжах! И как? Вымотался поди? Заходи, согрейся!

Джекил слыл весельчаком, пока не потерял сына на войне. Оба зарабатывали плотницким делом и были не разлей вода. А потом у юноши взыграла кровь… Джекил давно звал Эрика к себе в гости. Ветеран при первой же встрече расставил точки над «и»: Карпентера-младшего не видел и ничего о нём не слышал. Видимо, Джекил всё равно на что-то надеялся.

— Как-нибудь в другой раз, — буркнул Эрик.

— Я припас неплохое вино на зиму — анжуйское.

Эрик потёр бороду. Дома делать нечего, брага надоела.

— Из Бориции? — недоверчиво спросил ветеран.

— Один капитан оставил. Ночевал, когда шёл мимо со своим войском.

Походило на правду. Эрик принял приглашение и попросил Джекила подкинуть дровишек в огонь, якобы продрог насквозь. На самом деле не хотел, чтобы плотник видел его барахтанье в снегу. Корова на льду и то, наверное, выглядела грациознее.

Несмотря на ранний час, в хижине Джекила уже пахло варёным мясом. Хозяйка Эмма шинковала овощи. На грубо сбитом стуле у очага сидел закутанный в телячью шкуру глубокий старик — отец Джекила Стивен. Наверняка из-за него Эмма и готовила похлёбку. Пожилые даже в зиму встают ни свет, ни заря.

Эрик всех тепло приветствовал, отпустил комплимент хозяйке, витающим запахам, осведомился у Стивена о его здоровье и только затем сел у огня с полным надежды взглядом. Давно Эрик не пил вина…

— Что тебя надоумило встать на лыжи? — как бы между прочим спросил Джекил, доставая из кладовой кувшин.

— Говорят, в Шепардском лесу знахарка живёт.

— Диана? — старик Стивен будто проснулся. — Ведунья Диана? Да, да, кто ж ещё? В Шепардском лесу только одна знахарка, — дребезжащий голос с каждым словом становился тише, и к концу фразы старик точно уснул.

— Ты её знаешь, отец? — насторожился Эрик.

— А? — вздрогнул старик. — Да, да…

Стивен опять сник, уткнулся взглядом в танцующие языки пламени. Эрик тронул его за плечо. Старик встрепенулся, но тут же потускнел, скрипуче продолжил:

— Разное говаривали. Будто с бесами якшается. То ли беглая. К лорду в услужение не пошла. Но все сходятся в одном: Цорох признал её. Открыл ей тайны трав, язык деревьев и животных.

— Сказки всё это, — усмехнулся Джекил и протянул Эрику пивную кружку с вином.

— Не перебивай отца! — вознегодовал Стивен, разбрызгивая слюну. — Тебе фунт лиха покажи — добром назовёшь.

Джекил закатил глаза и всучил старику кружку.

— Не бурчи. Выпей-ка зелья добра с нами.

Эрик, напротив, попросил Стивена продолжать. Старик шумно отхлебнул вино и с приободрённым голосом вернулся к рассказу. Ещё юнцом Стивен слышал о девушке в лесу на востоке. Она будто бы могла излечить любую хворь да не всякого пускала до себя. Хорошего человека примет, а гнилого по лесу плутать заставит. Впрочем, то и духи могли шалить, или Цорох оберегал подругу. В пользу таких догадок говорило то, что путь к знахарке можно было пробить вкусными угощениями. Лесные духи — большие лакомки.

— Отец за столом с друзьями не раз поминал несчастного, который вздумал построить дом на опушке леса, — рассказывал Стивен, при этом его нижняя челюсть так тряслась, что, казалось, вот-вот отвалится.

В Шепардский лес повадился охотник с западных земель. Его там чуть было не повесили за промысел во владениях барона. На восток же лорд со свитой не ездил: и дальше от поместья, и дичью беднее. Охотник вздумал там поселиться, но успел выложить только два кольца сруба. На второй день среди брёвен нашли труп с гримасой ужаса на лице. Несчастного даже не похоронили. Он пустил корни, и никто не решился прикоснуться к телу, дабы не навлечь на себя проклятье.

— Пришлый навлёк на себя гнев то ли Цороха, то ли Дианы, — пояснил Стивен. — Никто точно не знает, кто сейчас оберегает лес. Время тёмных богов ушло.

Джекил поёжился и произнёс:

— Ох, отец, умеешь ты нагнать жути. Давайте выпьем, чтобы наши поступки вызывали у духов только одобрение.

Смаковать напиток мужчины не стали, опрокинули разом по привычке.

— Так что у тебя за дело к ведунье? — спросил Джекил.

Эрик подумал, стоит ли говорить правду. Впрочем, лгать он толком не умел.

— Один… господин… сказал, что я проклят.

Джекил оглянулся на занятую готовкой жену, наклонился к Эрику и прошептал:

— Судачат, ты видишь мёртвых.

Чего-чего, а растолковывать слухи о себе Эрику не хотелось. Он встал и громко поблагодарил за гостеприимство.

— Вино в самом деле хорошее, — как можно бодрее заметил Эрик. — Прибереги его для праздника.

— Скажи, ты видел моего сына? — с мольбой в глазах выпалил Джекил.

— Нет, — угрюмо отсёк Эрик. — Ни его, ни кого-либо ещё из погибших.

Джекил поник. Эрику хватало и своей подавленности. Он поспешил распрощаться с Карпентерами и убраться из хижины.

Морозный воздух взбодрил. Эрик был уверен, что скоро излечится. Отшельница в самом деле существовала. Осталось придумать, как до неё добраться.

Эрик каждое утро выходил на улицу, становился у края прочищенной в снегу дорожки и подолгу смотрел на восток. Такая странная традиция породила новые слухи. Одни говорили, что Эрик учится гадать по полёту ворон. Вторые предполагали, что ветеран ждёт гонца из столицы. Третьи, самые прозорливые, судачили о том, что Эрик ждёт не дождётся весны, чтобы бросить семейные заботы и вернуться в столицу, к шлюхам и кабакам.

Эрик действительно ждал, когда сойд­ёт снег. Наступил самый холодный месяц. Даже для здорового человека отходить далеко от деревни было опасно. В это время всегда часто мело, порой несколько дней без перерыва. В прошлом году в этом месяце, по словам Мэри, пропал Кейл. В курятник повадилась лиса, Кейл отправился по её следам. Пока выслеживал, разыгралась вьюга. Кейла нашли только по весне. Застывший труп выглядел, будто ему не больше дня.

Чтобы не сойти с ума до весны, Эрик каждый вечер перед сном напивался. До него тогда и бэнши не добудилась бы. Что уж говорить о шепчущихся мертвецах. Мэри ругала мужа за пьянство и в то же время жалела.

Дабы хоть как-то оправдать своё присутствие, Эрик начал учить мальчишек ближнему бою. Меч пришлось вернуть лорду, поэтому для сыновей Эрик смастерил деревянное оружие. По вечерам ветеран рассказывал сыновьям о Междумировой войне, без кошмарных подробностей, конечно. Эрик хотел только донести героизм отстоявших свой мир людей. И приободрить мыслью, что Бог — всё-таки реальная опора, хоть и шаткая.

Сам Эрик испытывал смешанные чувства к военному прошлому. Ветеран повидал такое, что и в кошмарном сне не привидится, чудом остался жив. С другой стороны, на войне не надо ломать голову над будущим. Каждый день, как последний. Им и живёшь.

Через пару недель выпивка кончилась. Как назло, снаружи уже второй день бушевала метель. Утопая в снегу, почти вслепую, Эрик помыкался по домам. Везде отказали, наученные Мэри. С радостью ветерана принял только Джекил.

В тот вечер Эрик напился как следует, излил плотнику душу так, как ещё никому не изливал. Зато плотник теперь представлял, каково пришлось его сыну. Не этого ли добивался от Эрика?

Посиделки у Карпентеров стали бы обычным делом, если бы Мэри не учинила скандал. Пришлось принять «сухой закон». Ночи снова стали невыносимы. Даже больше, чем раньше. Словно призраки решили отыграться за пропущенные дни.

Эрик часто слышал знакомые голоса. Будто погибшие соратники просили о помощи с того света. Тени всегда полнились силуэтами. Они безмолвно стояли, точно выжидали чего-то. Стоило моргнуть, и Эрик оставался один. Порой он видел, как мимо проплывала чья-то чёрная фигура, смешиваясь затем с тенью в углу.

Чтобы забыться сном, Эрик подолгу ходил по пояс в снегу. Зимой никакой работы не было, а для крепкого сна надо выбиться из сил. В глазах соседей Эрик окончательно свихнулся.

Однажды ночью ветеран сидел у огня и вспоминал павших соратников, бормотал их имена. Когда счёт пошёл на третий десяток, взвыл ветер, хлопнула дверь, костёр на миг ужался, погрузив комнату во мрак, а затем снова потянулся вверх, высветив из тьмы господина в плаще.

— Какое заклинание ты читаешь? — спросил гость, приглядываясь к Эрику так, будто ветеран прятал козырь в рукаве.

— З-заклинание?

— Да, ты что-то напевал костру. Чуть ли не каждую ночь я чувствую здесь магию. Родную, тёмную…

— Я всего лишь пытаюсь не сойти с ума.

— Ах, да. Мы ведь с тобой уже встречались. Ты видишь то, чего не вижу я. Ходил к ведунье?

Эрик закатал левую штанину, взял ногу в руки и демонстративно выставил вперёд.

— С моей деревяшкой особо не прогуляешься.

Господин в плаще приподнял одну бровь, потом улыбнулся и махнул ладонью со словами:

— Ерунда. Хочешь, я сделаю её не хуже твоей собственной?

Эрика бросило в холод. В горле встал ком, по спине пробежали мурашки. Ветеран выпалил:

— Да! Да! Но как ты…

Господин в плаще жестом заставил замолчать и сказал:

— Я попрошу услугу взамен. Это будет сделка.

Словно облили ушатом холодной воды. Призраки Междумировой пробудились. Кому как не ветерану знать, к чему приводят такие сделки. Перед Эриком стоял не иначе как демон, один из выживших Проклятых!

Господин в плаще громко рассмеялся.

— О, нет, мой пустоголовый друг, мой народ помогал загнать рогатый скот в его хлев. Пусть не так ретиво, как лесные братья.

Сид! Самый настоящий сид! Житель страны, в которой не знали горя. Страны, которой суждено исчезнуть в Судный день. Страны в мире где-то между небом и землёй. Или землёй и Бездной…

Представитель эльфийской расы лениво захлопал в ладоши.

— Теперь, когда мои слова озарили твой тёмный ум, мы можем перейти к сделке?

— Чего ты хочешь, эльф?

— То, чего у тебя нет.

— Так как же…

— Пока нет.

Судя по слухам, материальные вещи сидов не интересовали. Поговаривали, они крадут младенцев… С Мэри у Эрика давно ничего не было. Однако сиды живут долго, спешить господину в плаще некуда. Да и Эрик обойдётся без пятого рта.

— Ты хочешь дитя, — сказал ветеран.

— Помощник не помешает. Не волнуйся, твоя жена ничего не поймёт. Я подменю малыша, а двойник вскоре умрёт.

Эрик слышал о том, что сиды могут оживить полено, но не верил в это. До сих пор.

— Идёт.

Не успел Эрик и рта раскрыть, как в обрубок ноги впились щепы. Ветеран вскрикнул и схватился за бедро. Протез затрещал, хрустнул на уровне колена и согнулся. Деревяшка набухла, приобрела форму ноги, срослась с плотью, но так и осталась деревяшкой.

Эльф плавным жестом отвёл руку в сторону двери и промолвил:

— Встань и иди.

***

Казалось, небо пролилось на снег. Куда ни кинь взгляд, сплошное серое уныние. Даже ветер свистел как-то печально. Выдвинувшаяся из деревушки в пять домов похоронная процессия отлично вписывалась в общую картину. Короткая цепочка людей поднималась навстречу Эрику в полной тишине. Когда их пути пересеклись, ветеран дружелюбно приветствовал крестьян, но улыбка быстро сошла с лица. Мрачная процессия несла не гроб. На деревянных носилках лежала вполне живая молодая женщина, связанная, напуганная, растрёпанная, в одной сорочке.

— Что вы творите, черти? — воскликнул Эрик.

— Ступай, куда ступал, — огрызнулся один из носильщиков.

Эрик схватил его за грудки, но командный голос позади пресёк драку.

— Стой! Разумно сначала узнать, за кого вступаешься, не так ли? — от процессии отделился шедший в голове: крепкий, полуседой мужчина с воинственным взглядом. — Эта женщина возлежала с инкубом. Её должно повесить. Но не на кладбище и не в деревне, дабы не осквернять землю.

— Она брюхатая, — подтвердил одноглазый. — Пока я с Проклятыми рубился, тварь с ними ласкалась.

Эрик отпустил носильщика, подошёл к главному, сказал тихо:

— Не по-божьему это. Да и ребёнок…

— Ребёнок?! Предлагаешь дать родиться ещё одному отродью Бездны? — закричал голова, и лужённые глотки поддержали его.

— А как эта женщина сама объясняет беременность?

— Никак. Поцелуй с демоном стоил ей языка.

Эрику послышалась в ответе угроза. Да и смотрел голова, словно Эрик и был тем самым инкубом. Застыли в ожидании и прочие участники процессии. Ветеран понял: одно неосторожное слово, и засверкают ножи. Эрик пожал плечами и сказал:

— Дело ваше. Могу ли я найти в вашей деревне кров на ночь?

Голова расслабился, ответил нехотя:

— На краю живёт старуха. Одна. Эбби. Она примет.

Эрик кивнул, перекрестил пленницу и ступил на пробитую процессией тропу. Всю дорогу ветеран сожалел, что при нём нет меча.

***

Эбби оказалась добродушной и заботливой, отнеслась к гостю, как к сыну. Своего-то потеряла: то ли на Великой голову сложил, то ли ещё где. Кто их, смердов, считает? А внук свихнулся, чудом избежал плена Проклятых. Говорят, где-то среди монахов живёт, Судным днём всех стращает.

Старуха зимой на улицу не высовывалась — кровь уже не грела, потому рассказать о пленённой женщине толком не смогла. Подтвердила, что все мужчины, способные держать меч, были на войне и только недавно вернулись. Лишь голова появился перед самыми холодами. Говорят, как увидел жену, так и сел на пороге. Пока воевал, супруга располнела раза в два, в еде утешенье находила. Смутная догадка посетила Эрика, да что уж теперь.

До рассвета ветеран оставался в хижине. Нечего судьбу испытывать. Он обещал Мэри вернуться к детям. Знал, что она каждый вечер молится за него на горящую лучину. Утром Эрик расцеловал морщинистые ладони старухи и второпях покинул деревню.

За день Эрик прошёл немало, погода выдалась тихая и солнечная. Однако ночь застала ветерана в открытом поле. Вместе с сумерками сгущался и страх. На заснеженной равнине хвороста не найти, а привал без костра означал смерть.

Ветеран неспеша продвигался вперёд и боязливо вглядывался во тьму. Всё казалось, что из неё к спине тянутся руки, что кто-то перешёптывается. Эрик заглушал их собственным голосом, разговаривал сам с собой. К середине ночи ветеран совершенно выбился из сил. Остановился отдышаться, а потом очнулся, когда небо уж начало сереть.

Эрик лежал на снегу. Над ним кружило вороньё. Ветеран будто снова оказался на выжженной равнине. Даже почувствовал запах жаренной плоти.

Стряхнув наваждение, Эрик заметил, что птицы улетели, одежда заиндевела, а нога встала колом. Ветеран с трудом поднялся и чуть ли не бегом припустил по полю, чтобы согреться. Не хватало ещё совсем безногим стать.

К середине дня Эрик заприметил на горизонте чёрные столбы. С каждой милей они всё больше не нравились ветерану. Он опасался увидеть виселицы. И новых мертвецов, которые последуют за ним.

Столбы оказались крестами. Пять распятий, пять обнажённых трупов, белых, как снег. Кто-то без глаз, кто-то с разорванной печенью, истерзанной грудью… Судя по всему, вороньё здесь сытое.

Так встречал путников Хезерстоун — городок в пять сотен душ. Если война не внесла поправки.

***

В тесном пабе несло немытым телом и пивом. Вонь душила и кружила голову. Зато мороз не тряс кости. А пойло, которое здесь называли глинтвейном, грело изнутри. Однако напиваться было нельзя — впереди ещё как минимум три дня пути.

Эрик с сожалением покинул тёплый угол и двинулся в центр города, к церкви. Мэри говорила, Эрику нужен священник. Вот и проверит. А заодно и о ночлеге попросит.

Местная церковь больше походила на тюрьму: массивная, из серого камня и простых форм, приземистая, с небольшим количеством узких окон. У входа Эрик задержался, почувствовав необъяснимую тревогу. Ветеран не мог назвать себя человеком впечатлительным, но храм словно давил своей монолитностью, хотел поставить на колени.

— Эй, мистер, неужто меня забоялся? — режущим слух голосом воскликнула нищенка на паперти и засмеялась, обнажив кривые зубы.

Шаги давались с трудом, протез едва сгибался в колене. Тяжело дыша, Эрик ввалился в притвор. За дверью всё ещё надрывала живот побирушка. И было в этом смехе нечто дьявольское, прощальное.

Эрик вошёл в слабо освещённый свечами зал. С амвона читал проповедь худощавый, но энергичный священник средних лет. Прихожан стояло много. Чтобы не тревожить их, Эрик прошёл в тень бокового нефа, подпёр колонну плечом и сквозь шум в ушах прислушался к священнику.

— Они среди нас, братья и сёстры! Среди нас! Ждут своего часа, проявления слабости. Лишь только вы оступитесь, как бес завладеет вашим разумом и обернёт против близких. Вы должны быть не только осторожны, но и внимательны, — вкрадчиво закончил священник и резко возвысил голос: — Сколько людей живёт в городе? А сколько вы видите здесь?

В последнем слове Эрику послышалось шипение змеи. Ветеран тряхнул головой, посмотрел на прихожан. Те глядели на проповедника, будто кролики на удава. Оратор умело менял интонацию, темп и высоту голоса — завораживал.

— Во время войны дьявол пользовался нашей доверчивостью, нашей простотой. Сеял раздор и предательство. С Божьей помощью мы растоптали змея. Но сколько осталось им отравленных? Искуситель головы не поднимает, но, подкравшись, всё ещё может ужалить. Вашу мать, вашего брата, ваше дитя…

Прихожан пробило на озноб, они поёжились, отчего по зале пронёсся лёгкий шорох одежд.

— Я призываю вас подумать о всей пастве, о будущем нашего города. И ни в коем случае не таить закравшиеся в вас подозрения. Иначе подвиги павших напрасны. А память о них предана, оплёвана! Идите. Идите, братья мои! Идите, сёстры! Теперь вы — хранители города! Вы — стражи!

Эрику и в самом деле захотелось идти — убраться куда подальше от этого мрачного места. Он ступил в сторону выхода и остолбенел — протез обратился в простую деревяшку. Тем временем поток людей уже потёк наружу. Хромой за ним бы не поспел, и Эрик остался стоять в тени.

Когда церковь покинули последние прихожане, а священник зашагал по центральному нефу, от одной из колонн отделилась верноподданнически согнутая фигура. К проповеднику подбежал бедно одетый, неопрятный горбун и что-то зашептал. Священник внимательно слушал, потом перекрестил прихожанина и поцеловал в лоб.

Утром у дверей храма обтёсывали брёвна для шестого креста.

***

Пасть вервольфа почти сомкнулась на шее Эрика. Лишь просунутый меж клыков меч отделял от смерти. Эрик надеялся, что клинок выдержит. Из глотки человеко-волка веяло горячим смрадом, от шерсти несло псиной. С нижней челюсти вытянулась тягучей струйкой слюна. Она опускалась ниже, ниже, ниже… «Да где же все? Вот-вот эта мерзость смочит лоб!» — мысленно взвыл Эрик.

В спину верфольфа с обеих сторон вонзили копья. Человеко-зверь с рёвом выгнулся, хотел отбиться, но солдаты крепко держали древки. Верфольф пытался дотянуться до обидчиков, обезумевшему от боли и ярости не приходило в голову обломать копья. Копейщики надавили на оружие и заставили монстра отойти от командира. Эрик поднялся и всадил меч в мягкое место под нижней челюстью, пронзив снизу вверх мозг верфольфа.

Налитые кровью глаза на миг расширились и остекленели. Солдаты выдернули копья, и человеко-зверь кулем свалился наземь.

Эрик огляделся. Его отряд теснил врага.

— Сержант!

— С тыла! С тыла бьют!

Задние ряды смешались. Крики ужаса, стоны… Откуда враг взялся в тылу? Этого не могло быть!

— В кольцо! В кольцо! Сомкнуть ряды! — заревел Эрик. — Задние три шеренги — стена!

Солдаты слушались из ряда вон плохо, падали один за другим. И вскоре Эрик понял, почему. Бойцы попросту не могли ударить первыми по тому, с кем ещё утром делили завтрак. С тыла ударили свои. Павшие соратники. Изувеченные, ослепшие, неловко переставлявшие ноги.

— Адэр, Вистан, Воган, Карей, Оллин! Дайте обзор.

Солдаты составили щиты ступенями. Эрик взобрался наверх. Где-то на возвышенности должен следить за марионетками кукловод.

— Фарлей, копьё!

Бросок вышел удачным. Некромант осел. Вместе с ним тут же повалились и живые мертвецы. Тщедушная фигурка с копьём в боку приподнялась на локте и протянула к Эрику руку. В глазах сержанта потемнело, голова пошла кругом, и Эрик свалился в раскисшую от крови грязь.

Ветеран открыл глаза и увидел над собой рассечённое лицо Вистана. Эрик вскрикнул — призрака всосала тьма. Ветеран вскочил на ноги и было схватился за рукоять меча, но его не оказалось. Как и полчища мертвецов. Эрик был один посреди заснеженного поля. Светила полная луна. Под огромным валуном дотлевал костёр.

Эрик выругался, отыскал бурдюк с пивом и смочил горло. Великая битва никак не хотела отпускать ветерана.

Эрик собрал вещи и двинулся в путь. Второй раз уже не уснёт. Вечером ветеран едва нашёл хворост, снова разводить костёр не на чем. К тому же луна давала достаточно света, а до леса оставалось не так уж много.

Ночь стояла тихая — душа радовалась. Вчера пришлось пробиваться сквозь метель. Эрик с трудом различал стрелки компаса. Со всех сторон неслись потусторонние звуки и голоса, ветер швырял комья снега, а, казалось, будто мёртвые толкают и отвешивают пощечины. Эрик чуть ли не обезумел в тот день. Однако худшее ждало впереди.

Эрик не сразу обратил внимание на то, что он не один. Луна откидывала на снег несколько теней. За ветераном гнались ещё несколько лыжников. Эрик обернулся и никого не увидел. Но тени не пропали. И они нагоняли.

Эрик перешёл на коньковый бег, но и тени ускорились. Благо, протез гнулся не хуже здоровой ноги, вернул форму, стоило покинуть церковь. Гонка длилась довольно долго. Ветеран взмок и выбился из сил, когда преследователи растаяли, словно их развеял встречный ветер. Зато впереди Эрика поджидала целая армия.

Ветеран резко затормозил. Над серебрящимся в лунном свете снегом вздымались чёрные балахоны. Неподвижные и молчаливые. Склонённые головы скрывались в тенях широких капюшонов. Призраки растянулись во всю обозримую ширь поля. Между мертвецами могли разойтись две телеги, но кто же решится приблизиться к чёрным балахонам?

Эрика охватила мелкая дрожь, сковало страхом. Воображение рисовало, как чёрная свора разом срывается с места, к Эрику. Идти дальше нельзя. Поворачивать тоже: Эрик чувствовал, что лес совсем близко. Быть может, в часе пути.

— Цорох ждёт тебя.

Эрик чуть не подскочил на месте, обернулся и в сердцах выругался. Эльф. Всего лишь чёртов эльф. Стоял с невозмутимым видом всё в том же плаще и диковинной шляпе. Одежда, как и волосы пребывали в полном спокойствии, когда Эрик ощущал слабые дуновения ветра. Снег под эльфом не примялся ни на точку. За сидом — только следы Эрика, словно эльф спустился с небес.

— Я поручился за тебя. Поспеши, — произнёс эльф.

— Я бы с радостью, но-о… тут небольшое затруднение.

— Ты о неупокоенных?

— Ты их видишь?

Эльф приподнял брови, будто Эрик сморозил глупость.

— Конечно, я их вижу. Они так же реальны, как лес прямо за ними.

Отчаяние Эрика возросло.

— И как же пройти к нему?

— Предполагаю, ногами.

— Тогда я рискую не уважить Цороха своим визитом.

— Они тебя не видят.

— Им не надо смотреть, чтобы видеть, — раздражённо ответил Эрик. — Их безобразные лики всегда обращены к земле, из которой они поднялись. А на кого эти твари взглянули, того уж нет на этом свете.

— Откуда же ты знаешь, что их лики безобразны? — с детской простотой спросил эльф. — Быть может, именно из ревности ангелы свергли их с небес.

— Это ничего не меняет.

— Поторопись. Цорох не любит ждать.

Эрик возмущённо указал на толпу призраков, но эльф пропал так же внезапно, как появился.

Ветеран застыл в нерешительности. Чем дольше он смотрел на мертвецов, тем сильнее хотел повернуть назад. Уж лучше жить безумцем, чем не жить вовсе.

— Эй! — крикнул Эрик.

Никто не пошевелился. Эрик шаг за шагом начал приближаться к мёртвым. Кто бы их ни видел, чёрные балахоны всегда плыли не быстрее тумана. В случае чего Эрик легко оторвётся от погони. Пока до призраков остаётся хотя бы несколько ярдов. А потом… Потом уже ничто не спасёт.

— Э-эй! — неуверенно окликнул Эрик, приблизившись на расстояние десяти шагов.

Чёрные силуэты сливались с ночной тьмой, и Эрик не мог уследить за всеми мертвецами. Возможно, они окружают его. Возможно, последние ряды сомкнулись глухой стеной, и в тупике ждёт верная смерть.

Сиды ― те ещё шутники. Не заманил ли его сюда эльф потехи ради?

Эрик ещё раз огляделся. Никаких веток. Разжечь костёр не удастся. Да и есть ли смысл ждать утра? Чёрные балахоны не боятся солнца. Бог его знает, сколько они собрались здесь стоять.

Ветеран вспомнил тепло домашнего очага и запах похлёбки, не успевших стать мужчинами Гейба и Кевина. Ещё не поздно вернуться.

Услышь Эрик новый хор голосов, то кинулся бы опрометью бежать, без оглядки, до рассвета. Но ветеран слышал только тихий ветер и собственное дыхание. Оттого зависшие в воздухе истуканы всё больше казались наваждением.

Эрик приложился к бурдюку с пивом. Опустошил наполовину и осторожно зашагал в прореху меж ближайшими чёрными балахонами. Каждый волосок на теле вздыбился. Эрик не знал, куда смотреть. Смерть могла прийти с любой стороны.

Ветеран миновал первый ряд, второй. Изо рта вырывался горячий пар, со лба стекал пот. Сильно хотелось помочиться. Даже на войне Эрик не испытывал такого страха. Его заглушали невообразимый шум и ярость. Теперь же ветеран остался со страхом один на один. Как в детстве.

Эрик миновал ещё два ряда и подкрепил себя новой порцией пива. Глотая пойло, он чуть бы не выронил бурдюк. Один из капюшонов пошевелился! Или показалось? Пожалуй, пить больше не стоило.

Эрик оглянулся и обмер. Позади ряды мертвецов сомкнулись. Пути назад нет. Но не это ужасало. Всё это время Эрик не слышал, как призраки за его спиной передвигались. Подбородок затрясся. К чёрту осторожность! Бежать. Бежать!

Эрик заскользил на лыжах. Чёрные балахоны мелькали в опасной близости, вставали на пути, но ветеран полностью отдался инстинктам. Именно они провели его сквозь самые жаркие битвы. Чем больше мыслей, тем ближе смерть. Прочь, прочь из капкана! Пока он не захлопнулся.

Эрик налетел на дерево. Упёрся в грубую кору и чуть не взвыл. Нагнали! Оглянулся. Луна освещала чистое поле.

Эрик привалился спиной к дереву. Земля покачнулась, но ветеран устоял. Утёр пот со лба, отдышался и почувствовал, что вот-вот надует в штаны.

— Надеюсь, Цороха не оскорбит такое приветствие, — прошептал Эрик, расслабляя верёвку на поясе.

***

Каждый вечер Эрик приглашал к костру хозяина леса — Цороха. Перед ужином и обедом клал на пенёк или накалывал на ветку кусочек пирога, смазанный вареньем, но он привлекал лишь муравьёв. Поутру ветеран внимательно осматривал место привала в поисках знаков. Цорох молчал.

Эрик углублялся в лес. Припасённое в Хезерстоуне угощение быстро подходило к концу, а лес оставался к ветерану равнодушен. Чего нельзя было сказать о мертвецах. По ночам они мерещились под каждым кустом, в каждой кроне, в каждом посвисте ветра или скрипе дерева. Огонь разгонял всю ересь, но разжечь костёр на отсыревшем хворосте было не так-то просто. Благо, в лесу стояла тишь, и мороз добирался до костей далеко не сразу.

С продвижением на восток полог снега истончался, посреди рыхлой белизны проступали мшистые прогалины. На четвёртый день Эрик наткнулся на подснежник. Ветеран счёл это за добрый знак, ведь весна ещё не наступила. Устроил рядом привал и под цветок положил последний кусок пирога. К рассвету лакомство пропало. Этой же ночью ветерана впервые оставили кошмары, а бурдюк с пивом застыл на полпути ко рту.

Приободрённый, Эрик позабыл о компасе и доверился чутью. Ветеран шёл туда, где зелёные шишки мха рвали снежное полотно наглее всего. Хруст под ногами сменился полной тишиной. Стопы тонули в пружинистом мху по щиколотку. Затем появились дополнительные ориентиры — на кустах рябины сигнальными огнями вспыхнули гроздья ягод.

Привал Эрик нашёл на закате. Повернул голову на звонкий переливчатый смех зарянки и увидел отличное место между корней дуба. Ложе устлал мох, который оказался мягче соломенного тюфяка. Эрик впервые уснул с улыбкой на устах.

***

По щеке словно ползла букашка. Эрик хотел смахнуть её, но тело не подчинилось. Обе руки точно приковало к земле. Эрик открыл глаза — сердце ёкнуло. Над ним склонилась леди. Именно так — леди. Столь прекрасной она показалась Эрику, что никак иначе назвать её он не мог. Глаза цвета мха внимательно вглядывались в ветерана, волосы цвета спелой ржи щекотали лицо.

— Не бойся меня, Эрик Разящий, сын Клетуса, — шелковистый голос окутывал спокойствием. — Ты ведь искал меня, не так ли?

Эрик шумно сглотнул. Скосил взгляд влево, вправо, вниз. Он был наг, а вокруг горели свечи. Кругом всё зеленело, зимы будто бы и не было. Рядом журчал родник, пели зарянки. Не унёс ли ветерана маленький народец в свою страну? Тогда почему Эрик лежит бревном, а не кружится в танце?

— Я обездвижила тебя, чтобы ты ненароком не навредил мне, — пояснила ведунья, улыбнувшись.

— Ты излечишь меня?

— Я увидела шлейф зла за тобой и не смогла остаться в стороне. Тот, кто проливал кровь за мир и процветание, не должен всю жизнь пребывать во мраке. Закрой глаза и не открывай.

Голос ведуньи накатывал сон. Эрик опустил отяжелевшие веки и точно воспарил. Окутало теплом, тело словно утратило вес и медленно закружилось в воздухе. Предплечье покрылось зудом. Печать некроманта нагрелась, стала жечь. Эрик кружился всё быстрее, клеймо кусало больнее. Лучи звезды Иола впились в руку, будто цепной пёс, норовили вырвать кусок мяса. Лоб покрылся испариной. Кружило так быстро, что к горлу подступила тошнота. Эрик не выдержал и открыл глаза.

Ведунья сидела рядом, опустив веки и накрыв ладонями печать некроманта. Длинные ресницы подрагивали, из приоткрытых губ едва слышно пробивалось дыхание. От знахарки исходило золотистое свечение, которое ниспадало на Эрика, отгораживало от кромешной тьмы вокруг. Оба будто провалились в бездну и зависли в ней, так и не достигнув дна.

Во мраке проступили светлые пятна. Они увеличивались и приобретали очертания. К Эрику стекались трупы. Десятки знакомых лиц, одутловатых, разрубленных топором, обезображенных кислотой, оголённых пламенем, смотрели, не моргая, на Эрика. Смотрели, негодуя теплившейся в ветеране жизни.

Голова пошла кругом, и лица, просящие, выжидающие, молящие, озлобленные, завертелись каруселью. Эрик падал, золотистый силуэт знахарки быстро отдалялся.

— Нет! — прокричала ведунья в отчаянии — далёкая, недостижимая точка света.

Эрик мысленно простился с жизнью. Он не испытывал ничего, кроме смирения.

Опалило жаром. Эрик зажмурился от нестерпимо яркого света. Ведунья заняла всё зримое пространство, нависла исполином. Эрик не мог дышать. Воздух обжигал. По вискам бежали ручьи пота. Кожа зашелушилась, губы потрескались, язык прилип к нёбу. В глазах помутнело. Эрик раскрыл рот, чтобы вдохнуть поглубже, но горло хватил болезненный спазм. Воздуха не было. Глаза полезли из орбит, голова вспухла. Вот-вот разлетится на куски…

Эрика словно выплюнуло в ложе из мха. Чёрные штрихи голых ветвей царапали серую мякоть неба. В уши кричала тишина. Разгоряченное лицо ласкал морозец.

Ветеран едва нашёл в себе силы приподняться. Тяжело дыша, он со страхом посмотрел на саднившую руку. Закатал рукав — на предплечье краснело пятно лёгкого ожога.

На глаза навернулись слёзы. Эрик откинулся на ствол дерева, прикрыл глаза и прошептал:

— Я здоров.

***

— Покайтесь! Пока-айтесь, друзья!

Посреди улицы стоял долговязый оборванец средних лет, вопил, широко разевая рот и обнажая чёрные пеньки зубов. Одежда бродяги напоминала лоскуты, невообразимым образом державшиеся одним целым.

— Очиститесь от скверны, порвите узы с хромым. Он ходит среди нас, высматривает, кто пуще других запачкался.

Встреть Эрик оборванца ночью, то самого бы принял за дьявола: желтоватые глаза пучились по-жабьи, волосы, точно ваксой смазанные, беспорядочно торчали в разные стороны, пропитый голос каркал похлеще гарпии, а изо рта несло хуже жжёной серы.

Оборванец словно прочёл на лице Эрика отвращение, подскочил к ветерану вплотную и дохнул смрадом в лицо:

— Уверен ли ты, что дьявол не готовит тебе сеть?

Эрик скривился от вони, исходившей от гнилых зубов, с рыком оттолкнул бродягу и направился к трактиру, мимо церкви.

— Гнев. Гордыня. Всё печати на договоре хромого, — неслось вслед.

Хезерстоун встречал так же неприветливо, как и провожал. К городу Эрик мчал на всех парах, спешил домой, представляя радостные искры в глазах родных. В Хезерстоуне серые стены, перемежавшиеся выжженными котлованами, прятавшиеся в руинах бездомные собаки, нищие и засилье женских лиц вернули с небес на землю. Эрик оправился, но не империя.

На дверях жилых построек ветеран то и дело замечал свежесбитые кресты. Встречные прохожие казались замкнутыми, а их взгляды настороженными. Стоило Эрику приблизиться к тихо разговаривающей группе горожан, как те мигом замолкали.

Вид местной церкви в прошлый раз произвёл на Эрика тягостное впечатление, а теперь и вовсе вызвал необъяснимую тревогу. Будто из тёмных щелей-окон в Эрика целились из луков.

— Крестись!

Эрик вздрогнул. Оказалось, бродяга всё это время следил за ветераном, шёл по пятам.

— Крестись, если свободен от оков дьявола, — потребовал сумасшедший.

Эрик ускорил шаг, чтобы оторваться от бродяги. Не тут-то было. Вблизи церкви воздух загустел, словно пытался вытолкнуть ветерана обратно, прочь от святых стен. Дыхание сбилось, протез снова начал плохо гнуться.

— Хромой. Хромой! — завопил то ли от радости, то ли в ужасе оборванец.

Об голову Эрика разбилась склянка, за шиворот с шипением скользнул ручеёк воды. Голова пошла кругом, и ветеран рухнул без чувств.

***

Когда Эрик очнулся, его уже вязали. Стоило дёрнуться, посыпались удары. Эрик даже не успел увидеть лица обидчиков — только ноги да палки. Когда глаза застил туман, бить перестали. Эрику стянули руки и ноги, ухватили за запястья и потащили волоком, будто свиную тушу.

Ветеран из последних сил предпринял попытку освободиться, тут же получил тычок в зубы — мир покрылся рябью и закачался. Ветеран безучастно смотрел, как мимо проплывают крыши домов, набухают вены на вцепившихся в него руках, быстро сменяют друг друга прямо у лица штанины из грубой шерсти. Мысли путались. Голоса прохожих доносились словно из глубокого колодца. Отбитые бока наливались свинцом.

Ясность ума вернулась, когда спину точно укусила змея. Эрика затащили на помост, и щепа пронзила кожу. Несколько хилых ручонок поставили ветерана на ноги и толкнули к столбу. «Это конец», — мелькнуло в мыслях Эрика.

Ветеран наотмашь ударил сцепленными ладонями кого-то слева, двинул локтем вправо, вскинул ногу — впереди стоявший взвыл и упал на колени, схватившись за пах. Сзади набросили удавку и рывком притянули шею к столбу, бечёвка врезалась в глотку. Эрик захрипел. Троица конвоиров бросилась вымещать обиду за полученные тумаки.

Хрустнуло ребро, ноги Эрика подломились, руки вдруг стали тяжёлыми, повисли вдоль боков. Душитель ослабил хватку, двое завели руки ветерана за столб и стянули верёвкой. В лицо плеснули водой — его свело судорогой.

— Смотрите, как в нём корчится бес, — злорадно воскликнул знакомый голос. — Святая вода им что яд.

На помост поднялся священник. Его глаза фанатично блестели. На площади собирался народ в ожидании представления.

— У кого ещё остались сомнения? — обратился к горожанам священнослужитель. — Братья и сёстры, вы под присмотром. Этот чужак пришёл за вами.

Штанину на протезе разрезали. Священник окропил деревянную ногу водой, протез с треском выпрямился. Ещё взмах руки, и протез стал обычной деревяшкой.

— Видите? Дьявол всегда пытается скрыть свою хромоту.

— Распять его!

— Сжечь!

— Еретик должен гореть!

Эрик оглядел толпу: только перекошенные злобой лица. В них ещё жила война. Кого-то она втоптала в грязь, кого-то лишила всего. Теперь все они хотели отыграться на Эрике — на пришлом, который выглядел довольно неплохо в сравнении с горожанами. Они не боялись демона. Они ждали его. Их глаза пылали Бездной.

***

Ноздри раздирал тошнотворный кислый запах. Сквозь пелену в глазах Эрик рассмотрел, что лежит на спине в измазанной навозом телеге. Каждая яма или колдобина отзывалась острой болью в посиневшем теле. Телегу сопровождала стая воронья. Словно в издёвку над Эриком, небо очистилось, явило весеннюю лазурь, блеск солнца.

В голове что-то назойливо крутилось, что-то важное отказывалось принимать ясную форму. Соломинка для утопающего…

Эрика вывезли за город, к распятым мертвецам. На земле лежал крест, от него пахло свежей древесиной. Ветерана скинули в грязь, затащили на крест и с деловитой медлительностью привязали руки к перекладине.

— Р-раз — взяли! Р-раз — взяли! — под бодрые команды крест с Эриком поднялся.

Зашуршала земля у основания. Ветерану казалось, что закапывают его. Через какое-то время скрип телеги известил, что Эрик остался один. Если не считать трупы.

— Эльф… — разум озарило лучом света, — эльф…

— Плохо выглядишь.

Господин в плаще сидел на перекладине соседнего креста и полировал ногти дощечкой, обтянутой замшью. Ноги сида свешивались на плечи мертвецу со сломанной челюстью — булыжником, верно, свернуло. Эрика тоже угощали у позорного столба.

Ветеран насчитал шесть крестов, шесть трупов. Скоро будет семь — счастливое число, божественное. Эрик обречённо хмыкнул.

— Я сказал что-то смешное? — высокомерно спросил сид.

— Как наш уговор? — прохрипел Эрик.

— Ты получил, что хотел.

— Мог бы предупредить.

— Он, — сид ткнул пальцем вверх, — предупредил. В прошлый раз. Разве неясно, что освещённые места и чёрная магия несовместимы? Ты же насквозь пропитан магией предков, — пояснил сид и начал осмотр ногтей.

— Помоги. За мной ещё долг…

— Что мог, ты сделал.

Эрика словно ледяной водой из ушата облили.

— Когда мужчина долго не видит жену, нет ничего удивительного, что первая их совместная ночь выходит бурной, — пояснил сид.

Первая ночь… Эрик смутно припомнил возвращение к семье. Неужели Мэри беременна? Ветеран нервно облизнул сухие, покрытые коркой запёкшейся крови губы и тихо спросил:

— Чего хочешь? Служить буду. Хочешь?

Сид закончил осмотр ногтей, с пренебрежением оглядел Эрика с ног до головы и пожал плечами.

— Извини, человек, но у тебя нет ничего, что могло бы мне пригодиться. Прощай.

Сид исчез. Ветеран хотел окликнуть его, но закашлялся, пуская кровавые пузыри. Эрик отдышался, прочистил горло, сплюнул и простонал:

— Э-эльф… Эльф. Э-э-эльф!

Вороньё над крестом сгущалось.