Поводырь

 

Урса выругалась и отмотала длинную ленту туалетной бумаги. Рулон висел у неё на шее на шнурке, словно огромная бусина. Мочиться на ощупь — всегда минус одна запасная пара трусов и штанов, но дело было даже не в принципе. Пользоваться уткой в палате с тремя целыми глазами на шесть человек, однако же глазеющими, было ещё хуже, чем ходить в промокших штанах. Урса раздражённо и старательно мыла руки, понимая, что по-хорошему надо бы принять душ. Но незрячим пациентам полагалось ходить в душ только с персоналом, чтобы ненароком не разбить себе голову, а перспектива лишний раз стоять голой под невидимым, но ощупывающим взглядом медсестры у Урсы тоже восторга не вызывала. От этой множащейся, словно снежный ком, сантехнической дилеммы всё время хотелось курить.

Урса нащупала стену и заскользила вдоль неё. Покрашенная плитка туалета сменилась бугристым дверным косяком, и терпкий аммиачный дух передал эстафету коридорному с примесью запахов еды, старого линолеума и лекарств.

Урса знала, что дверь её палаты пятая по счёту, а медицинский пост ещё через три проёма. Она медленно побрела вдоль стены, периодически удостоверяясь, что та на месте.

— Кулгур, ну что ты мучаешься? Взяла бы утку, — голос дежурной медсестры толкал воздух впереди себя, словно поезд метрополитена.

Урса непроизвольно сжала мышцы таза, пытаясь отлепить от тела мокрое бельё.

— Надечка Сергевна, можно покурить? Очень хочется. Пожалуйста-а-а-а, — медсёстрам нравился уничижительно-просительный тон.

— Не накурилась ещё, Кулгур? По «травме» соскучилась? Некогда мне вести тебя на улицу, скоро вечерний обход.

Урса скорчила умоляющую гримасу.

— Надечка Сергевна, у меня всё с собой, — она сунула руки в передний карман худи и многозначительно его оттопырила.

Надечка Сергевна шумно вздохнула, пробормотала «Ну что мне с тобой делать» и подхватила Урсу за локоть.

— Давай, только быстро. На улицу тебя не поведу, опять с крыльца свалишься, а нам потом всем отделением объяснительные писать. Лифтёр тебя в подвал спустит, там покуришь.

Урса любила курить на улице, тем более сейчас, когда она могла чувствовать только кожей и ноздрями, но старшую медсестру злить было чревато.

Металлическое лязганье створок возвестило о прибытии железной коробки.

— Спустишь её в подвал. Пусть там покурит, — велела Надечка Сергевна кому-то невидимому и подтолкнула Урсу вперёд.

Урса неуверенно шагнула, её тут же подхватил чьи-то руки и втащили внутрь. Лифт дёрнулся и со скрипом поехал вниз.

— Устал старичок, — в унисон дребезжанию лифта произнёс кто-то, по всей видимости, лифтёр. — Давно своё отработал, но приходится пахать сверхурочно. Больные ведь не заканчиваются.

Урса повернула голову на голос и натянуто улыбнулась — вежливость обязывала.

— Я поднимусь в хирургию. послеоперационных нужно развезти. А потом вернусь за тобой. Да ты не бойся, в подвале никого нет, даже крыс.

— Почему?

— То ли потравили хорошо, то ли поживиться им там стало нечем, кто их знает.

Лифт вздрогнул и замер. Металлическая пасть распахнулась, словно пыталась отрыгнуть из своей утробы людей.

Руки лифтёра снова подхватили Урсу и осторожно вывели в сырой затхлый воздух с примесью сероводорода.

— Кури прямо здесь, дым всё равно никуда не идёт. Тут что-то с вентиляцией, чувствуешь вонь?

Железные створки смачно жмякнули, и лифт с гудением отбыл.

Урса с облегчением выдохнула. Ирония состояла в том, что слепота, в которой жила Урса последние два месяца, не могла дать ей желанного уединения — кто-то постоянно врывался звуками, запахами и ощущениями в её необитаемый для света мир. Она чувствовала себя так, словно стояла голой на сцене под лучом софита, и все зрители в зале видели её во всех подробностях, а она точно знала, что зрители есть, но увидеть их не могла.

Урса ощупью вынула сигарету из пачки и щёлкнула зажигалкой. Подкуривание теперь тоже требовало навыков, времени и жертв в виде ожогов. Стена оказалась влажной, местами ослизлой — прикасаться к такой даже в худи было противно. Урса глубоко затянулась, почувствовал терпкий дым в лёгких и сделала несколько небольших шагов вперёд, старательно отсчитав их количество. Стена не изменилась. Урса развернулась и начала отсчитывать шаги назад, как вдруг её рука наткнулась на что-то мягкое и будто бы живое.

Выронив изо рта сигарету, Урса испуганно завизжала.

— Тише-тише. Ты чего испугалась, дурёха? — отозвался спокойный человеческий голос.

С громким стоном Урса согнулась пополам, будто из неё выпустили весь воздух.

— Разве можно так подкрадываться?! — возмутилась она. — Меня чуть кондрашка не хватил!

— Думал, ты меня видишь, — мягко ответил незнакомец.

— Нет, — зло бросила Урса и раздражённо сунула руку в карман за пачкой.

— Вот, — она почувствовала, как её губ коснулся фильтр сигареты. — Ты выронила.

Она зажала сигарету губами и вновь прикурила, как ни странно, с первого раза.

— Мне сказали, что здесь никого не будет, поэтому я испугалась.

— Я здесь часто курю, не люблю ходить на улицу.

Урсе в общем-то было на это плевать, но по неписанным правилам совместного курения она обязана была поддержать беседу.

— Почему?

— Фотофобия. Светобоязнь. Да и людей там много, пялятся, болтают всякое. поэтому сюда хожу. Здесь тихо, уединённо.

Эти чувства Урса разделяла.

— Ты тоже пациент?

— Да, — грустно протянул голос. — Пациент без даты выписки.

— Почему?

— Заболевание такое. Трудно лечится и прогрессирует.

— Понятно, — протянула Урса, из деликатности не уточняя диагноз. Собственно, какое ей дело, у неё своих проблем хватает. Сам скажет, если захочет.

— А ты чего здесь?

Это был тупой вопрос, который Урса ненавидела: по её чёрным очкам и шрамам на лице можно было сделать некоторые выводы, но люди упорно отключали мозги. Обычно Урса грубила в ответ, но у этого парня, кажется, ситуация была не лучше, поэтому Урса решила проявить снисхождение.

— Несчастный случай на охоте. Дробь попала в лицо. Врачи сказали, чудом осталась жива, но глаза сильно пострадали, да и лицо… Вот, жду приговора.

— Мне жаль, — в голосе незнакомца звучало сочувствие. И голос, в целом, был приятным.

— Мне тоже, — Урса тяжело вздохнула.

Какое-то время они молча курили. Тишину подвала нарушало только лёгкое потрескивание табака и сигаретной бумаги.

— Забыл представиться, — сказал незнакомец. — Василий.

— Урса.

— Хм, интересное имя. В твоей семье любят латынь?

Урса удивлённо усмехнулась. Для большинства людей её имя звучало, как странный набор букв.

— Мой отец — вроде как учёный, кандидат антропологических наук, а мама — эскимоска со всеми вытекающими: тотемные имена и прочее. Вот, и пришлось искать компромисс в такой неоднозначной ситуации.

— Ну, что сказать, выкрутились.

Они рассмеялись.

— Не помогло, — сказала Урса.

— Что?

— Имя не помогло.

— Это как посмотреть, — произнёс Василий после пары затяжек. — С другой стороны, ты же жива.

— Разве это жизнь, — Урса почувствовала знакомое пощипывание в глазах, но знала: слёзы не выступят, протоки были зашиты, — вслепую.

— Как только не живут, знаешь ли.

— Ты прямо не по диагнозу оптимист, — хмыкнула Урса.

Послышался приближающийся металлический грохот.

— Это за мной, — сказала Урса, глубоко затягиваясь, словно впрок. — Подвезти?

— Мне в другую сторону, — пошутил Василий.

— Поправляйся, — Урса махнула рукой.

— Курить, кстати, вредно, — бросил ей Василий за секунду до того, как двери лифта со скрежетом разъехались.

— Ха-ха, — сказала Урса и сделала пару неуверенных шагов вперёд.

— Ты кому? — в голосе лифтёра сквозило удивление.

— Одному парню, курил со мной.

— Тоже слепой?

— Почему? Нет, — Урсе были неприятны эти расспросы, но железная коробка давила на её волю.

— Странно. В подвале ведь света нет. Темно, хоть глаз выколи.

Лицо Урсы вытянулось.

— Вы оставили меня одну в тёмном подвале?!

— Так ты ж не видишь, какая тебе разница.

Урса не находила слов от возмущения. Пока лифт поднимался, она прокручивала в голове гневную речь для Надечки Сергевны. Совсем обнаглели: слепота слепотой — тем более это ещё под вопросом, но она имеет право на свет, как и любой другой человек, особенно в подвале, где чёрт знает кто может бродить. В конце концов, больница должна обеспечивать пациентам безопасность. Но Урса и рта открыть не успела, как её схватили стальные пальцы старшей медсестры.

— Кулгур, где тебя носит, вечерний обход, — прошипела Надечка Сергевна ей в ухо.

Она подхватила Урсу за руку и пошла скорым шагом, так, что Урса путалась в собственных ногах.

— Александр Борисович, вот и мы, — Урса почувствовала, как её локоть перехватила другая рука, широкая и уверенная.

— Здравствуй, Урса, — только и успел сказать врач, но Урса по одной интонации поняла: всё.

Она вырвалась из рук врача и заметалась по палате. Она всеми силами хотела протянуть хотя бы на пару секунд то состояние неопределённости, когда у неё оставался шанс. Урса знала, слова врача окончательно разделят её мир на до и после, и никакой больше серой зоны.

— Урса, — голос Брызгина бил набатом в темноте. Набат оповестил, что темнота останется навсегда, а выхода из лабиринта тьмы не будет.

Дни потянулись, как старая изжёванная жвачка. Если бы не обходы, завтрак, обед и ужин, Урса бы даже не разделяла день и ночь. Она то спала, то лежала в забытьи, ей кто-то звонил, кто-то даже писал сообщения — точно идиоты — она не отвечала, и даже не просила, как раньше, зрячую на один глаз соседку по палате, прочесть их. Ей было всё равно.

Она только изредка просила кого-нибудь купить сигареты и протягивала свою карту. Ей стало наплевать на правила, условности и режим — она словно получила карт-бланш на непослушание. На все попытки обсудить «дальнейшую социализацию» Урса кидала в посланцев подушку и рычала, словно дикий зверь. Она не сопротивлялась, когда ей сняли повязку, и больше не делала попыток замаскировать слепоту чёрными очками.

Нащупав ногами кроксы, она зашаркала к выходу из палаты. Смесь запахов кремов для рук, печенья и кофе из пакетиков три-в-одном сменился коридорным коктейлем.

— Кулгур!

Урса тяжело вздохнула и с недовольной миной развернулась на голос.

— Я всё понимаю, Кулгур, — сочувствующее крещендо перерастало в гневное, —но это не даёт тебе права курить в туалете. Ты по-прежнему в больнице! Так что будь так любезна!

Противная Надька Сергевна не отстанет. Урса поплелась в сторону поста, злясь на свою беспомощность.

— Вот и правильно, — запричитала медсестра, подхватив Урсу за плечо. — Выйдешь, подышишь воздухом, проветришься.

Урсе совсем не хотелось проветриваться, ей как раз хотелось плотнее укутаться в обиду на весь мир, на врача, на соседок по палате, пусть с одним, но видящим глазом, на Надьку Сергевну, что заставляет её, инвалида, тащиться на улицу — туда, где все ходят без помощи, потому что видят!

— Нет. Спустите меня в подвал.

Теперь Урса знала, что в подвале нет света, но от этого ей было даже хорошо. Как будто подвал стал её товарищем по несчастью, тоже прозябающим в темноте и забвении.

— Привет.

Она пыталась вспомнить имя.

— Василий, — скромно подсказал ей знакомый голос.

— Да, я помню, просто навалилось на меня в последнее время. Кстати, а как ты меня видишь? Мне сказали, здесь нет света.

— Фонари разрешены, слышала?

— Хм, надеюсь ты не светишь им мне сейчас прямо в лицо, а то строишь из себя интеллигента, а сам, наверное, втихушку бесцеремонно пялишься, — ухмыльнулась Урса.

— Вообще я люблю разглядывать другие места у людей, — в тон ей ответил Василий и добавил серьёзно. — Всё плохо?

Урса кивнула.

— Хуже не бывает.

Они молча курили. Урса почему-то подумала, что у неё давно не было секса, и что тёмный больничный подвал со странным незнакомцем — это интересно.

— А твоя болезнь не заразная? — спросила она.

— Нет, это же не венерическое заболевание.

В его голосе не было и тени насмешки, но Урса смутилась: он будто прочитал её мысли. А вдруг он страшный, хотя не ей об этом судить. Голос приятный.

— У, слышишь? Похоже, за тобой мчится твоя коробчонка, — сказал Василий.

Знакомое громыхание явно приближалось.

— Ясно, — она поджала губы, — значит, всё-таки рассмотрел моё лицо.

— Ты не уловила смысл сказки, — Урса почувствовала, как на её плечи тяжело легли крупные руки. Даже сквозь худи она ощутила их холод. Руки развернули её и подтолкнули в сторону лифта. — Важна лишь суть.

— У тебя руки, как лёд, — бросила Урса на прощанье через плечо. — Ты слишком много времени проводишь в этом подвале.

Лифтёр больше не лез к Урсе с разговорами, а ей только это и было нужно. Она покорно ждала, когда её буквально передадут в цепкие пальцы Надьки Сергевны, которая поведёт её знакомыми выемками в полу до палаты.

— Надежда Сергеевна!

Урса машинально обернулась, повинуясь руке своей спутницы, и замерла. Она видела! Часть коридора, пост медсестры и звавшего — всё было будто за мутным грязным стеклом. Урса замерла в испуганном и в то же время радостном оцепенении, боясь моргнуть.

— Пойдём, чего встала, — Надечка Сергевна потянула её за руку, и миг света снова сменился полной темнотой.

— Я видела, — испуганно забормотала Урса. — Надечка Сергевна, я видела! Зовите врача!

— Я не говорю, что этого не может быть, — минуту спустя убеждал Урсу Брызгин. — Я говорю о том, что многое пока не изучено, и, возможно, это было что-то вроде галлюцинаций. Есть такое явление — феномен эхолокации. Когда незрячий человек долгое время слышит одни и те же звуки, чувствует одни и те же запахи — в его голове рисуется картинка того места, где это происходит, возникает как бы фотография.

— Но я видела человека, который позвал Надежду Сергеевну!

— Хорошо, — врач устало вздохнул. — Как выглядел этот человек?

— Всё было мутно, расплывчато, но у него на голове был капюшон, вытянутый такой. Издалека его голова показалась мне похожей на рыбу, — Урса беспомощно развела руками. В «момент прозрения», поражённая самим фактом, она не рассмотрела окликнувшего.

Врач вопросительно взглянул на медсестру.

— Сантехник. Сказал, что проверил краны в душе, — ответила та.

— Он был в капюшоне?

— Нет.

— Ну вот и ответ, — улыбнулся Брызгин, Урса поняла это по его тону. — Наш сантехник с бородой и всклокоченными волосами больше напоминает лесного сатира, чем рыбу. Это просто игра мозга — то, что мозг не может опознать, он просто дорисовывает.

— Ну… может, это была борода, а мне показалось, что капюшон… — неуверенно начала Урса.

— Именно, — похлопал её по плечу Брызгин. — Показалось. Тебе надо больше отдыхать, и просто принять реальность, а не бороться с ней, Урса, — она почувствовала, как шероховатая словно песок, ладонь врача накрыла её сжатую в кулак руку.

Через пару дней Брызгин сообщил Урсе, что её лечение подошло к концу. Он настаивал на консультации с психологом из благотворительного фонда, который оказывает помощь ослепшим. Урса в бешенстве металась по палате, обвиняя врачей, больницу и всё здравоохранение в том, что они угробили её глаза, а теперь хотят сплавить каким-то психологам.

— Хочешь, ты того или нет, но тебе придётся продолжать жить, — сказал Брызгин.

Урса развернулась, чтобы дать гневную отповедь, и снова увидела.

Палата как будто была освещена тусклой серой лампой. Прямо на кровати сидел кто-то в медицинской форме с огромной змеиной головой. Голова плавно покачивалась в вырезе медицинской рубахи. Глаза змеи, не мигая смотрели на Урсу, будто гипнотизируя, а изо рта в её сторону вытягивался ярко-красный раздвоенный язык.

Урса попятилась назад. В дверном проёме стояло ещё одно странное создание, похожее на маленького пони, только на двух ногах. Пони печально смотрела на Урсу чёрными влажными глазами и держала в руке белую костяную руку, костяшки пальцев которой упирались в пол.

Увиденное было настолько нереальным, что Урса даже не сразу испугалась.

— Урса, — произнесла змея голосом Брызгина. — Позволь нам тебе помочь.

Длинный змеиный хвост высунулся из-под кровати и потянулся к Урсе. Она завизжала, и её накрыла темнота.

Кто-то коснулся её руки, Урса запрыгала на месте, пытаясь увернуться от невидимого змеиного хвоста.

— Отстань! Отвали! — закричала она.

— Успокойся! — Урса ощутила, как знакомые руки схватили её за плечи. Какое-то время она ещё билась в них, потом затихла, тяжело дыша.

— Надежда Сергеевна, — приказал голос Брызгина, — вколите ей успокоительного.

По полу зацокали знакомые шаги.

— Давайте в другой раз, она пока не готова, — сказал Брызгин кому-то.

— Что случилось? — спросил он её, когда она отдышалась, и они вместе сели на кровать.

Урса не знала, говорить Брызгину или нет. Он точно посчитает её сумасшедшей, но по всему выходило, что змеёй был именно он.

— Я снова видела, — пробормотала она. —Это было… ужасно и странно.

Брызгин тяжело вздохнул.

— Мозг вообще странная штука. Я уж молчу, что он не изучен и на десятую часть. Он может играть с нами, а мы об этом и не узнаем. Ну вот, мы сидим в палате, ты и я — обычное дело, среди бела дня, что же здесь ужасного? Но ты ведь видела всё не так, правда?

— Да, — прошептала Урса.

— Теперь ты понимаешь, что это всего лишь иллюзия, которую тебе подсовывает твой мозг.

— Да, — с усилием выдавила Урса, всё ещё противясь тому, что ей приходится соглашаться.

— Надо просто успокоиться, и принять реальность. Тогда подобное перестанет с тобой происходить.

Урса уже была бы и рада последовать совету Брызгина, но словно в противовес его словам «вспышки» — так Урса называла их про себя — стали происходить всё чаще. Урса совершенно не контролировала их, они могли накрыть её в любой момент и в любом месте. Всё, что она видела, точно не было реальностью. Даже при ярком дневном свете увиденное представало в странном полумраке, а люди выглядели так, словно сошли с картин Босха. Борясь с тьмой, Урса попала в лабиринт ужаса, где каждый поворот грозил новым кошмаром. Теперь она даже не понимала, что лучше. Прежняя темнота, казавшаяся раньше тюрьмой, сейчас выглядела безобидной и даже спасительной.

Испуганная и растерянная, Урса соглашалась на все предложения Брызгина, но на встрече с психологом она вдруг оказалась в компании человекоподобной мухи, в огромных фасеточных глазах которой отображались сотни маленьких Урс. Беседа закончилась плачевно.

Через какое-то время стало понятно: жуткие метаморфозы касались только людей, всё остальное — вещи, предметы — выглядели обыденно и привычно. Её кружка с отколотой ручкой выглядела кружкой с отколотой ручкой, хотя до вспышки Урса не знала, что на ней есть надпись «На, попей», но полузрячая соседка по палате подтвердила, что именно эта надпись на кружке и имеется. Ничего монструозного.

Увиденным Урса ни с кем не делилась — боялась, что её посчитают сумасшедшей. Как она могла сказать Брызгину, что он не тот, за кого себя выдаёт, а на самом деле большая змея на двух ногах. Брызгин, разумеется, посмеётся над этим, показывая свой раздвоенный язык, но потом упечёт Урсу в психушку, благо тут недалеко. А там даже порадуются её россказням, скажут: новый случай в практике.

Как бы то ни было, день выписки приближался, и Урсе предстояло выйти наружу со всем этим «добром» в придачу.

Она больше не спускалась в подвал — опасалась, что очередная вспышка накроет её прямо там, и кто знает, кем окажется её скромный товарищ по перекуру Василий.

Урса задумалась: что самое страшное — огромный паук, дракон, инопланетный чужой или слизняк, шмякающий по полу щупальцами? Ей на секунду стало смешно: слизняк Василий с приятным голосом.

Она вскочила с кровати, нащупала пачку в кармане и побрела знакомой дорогой к лифту — помощники ей теперь не требовались.

Подвал встретил Урсу почти родной затхлостью с ноткой табака. Урса отчего-то была уверена, что Василий будет там, и она не ошиблась.

— Ты тут спишь? — спросила она.

— Не, живу, — засмеялся Василий.

— Оно и видно, температура тела, как у рыбы.

Они закурили.

— Меня скоро выписывают.

— Жаль. Вернее, хорошо, что выписывают. Жаль, что придётся искать нового подвального фаната.

— Мы же можем созваниваться. Даже встретиться можем.

Василий промолчал.

— Какой ты? Опиши себя.

— Зачем?

— Знать, — пожала плечами Урса. — Ты же меня видишь, а даже не представляю тебя. Правда, сегодня подумала, что ты можешь быть огромным слизняком, даже смешно стало.

— Почему слизняком?

— Обещай, что никому не расскажешь.

— Поклясться на слизи? — хохотнул Василий.

— Даже если расскажешь, я скажу, что пошутила, и тебе всё равно никто не поверит. В последние несколько дней я иногда вижу, представляешь? Не постоянно, вспышками, но во время этих вспышек все, кого я вижу, выглядят очень странно. Мой врач, например, змея, а психолог — большая муха, как из старого ужастика.

Урсе показалось, что Василий перестал курить.

— Думаешь, я сошла с ума? — жалобно спросила она. — Врач сказал, что это игра мозга, а я не знаю, что и думать. Это совсем не смешно, хотя я пытаюсь шутить, но, думаю, это защитная реакция. На самом деле всё очень страшно.

Урса заплакала, без слёз, рыдания шли изнутри, из её груди. Кто-то большой и сильный — явно не слизняк — прижал её к своей груди и обнял, лаково поглаживая по спине.

— Всё будет хорошо, — шептал ей Василий, и Урса почему-то верила.

Вспышка накрыла её в лифте на обратном пути, сразу, как только она переступила порог, взяв за руку лифтёра.

От неожиданности она застыла, глядя в безжизненные, будто выцветшие глаза. Лифтёр остался человеком — обычным, в возрасте, с морщинистым лицом, седой щетиной и натруженными, испещрёнными венами руками. Он смотрела на Урсу, но будто не видел, хотя завёл её в лифт, и придержал за локоть, когда лифт резко дёрнулся и поехал вверх. Вроде — ничего необычного, но что-то не давало Урсе покоя.

— Как дела? — спросила она между прочим.

— Нездоровится, — коротко бросил лифтёр, продолжая глядеть куда-то в пустоту.

Говорил он будто на автомате, как кукла, словно говорил не он сам, а его телесная оболочка.

На этот раз вспышка длилась долго. Урса успела дойти до палаты, поздороваться с соседками — тем ещё зоопарком — и даже, забывшись, просмотреть сообщения в телефоне.

— Не надо перед нами притворяться, будто ты что-то видишь, — Урса вздрогнула, когда овца в розовой пижаме положила руку ей на плечо. — Мы с тобой в одной лодке.

И её снова накрыла темнота. Теперь вспышки стали почти ежечасными, уместнее уже было говорить не о вспышках, а скорее о затмениях. С необычным окружением вокруг себя Урса почти смирилась — блуждать в полной темноте было пыткой, а сейчас — что ни час, то сюрприз, если не веселье, во всяком случае вреда причинить ей никто не пытался, как бы страшно не выглядел.

Урса много думала о том, в каком облике она увидит своих родных и друзей и заранее готовилась к не самым радужным вариантам: она знала свою семью. О том, чтобы увидеть себя — не могло быть и речи: она наверняка выглядит настоящим чудовищем с этими ужасными шрамами на лице и незрячими глазами.

Белая костяная рука уже несколько дней стояла рядом с её кроватью — так Урса усыпляла бдительность остальных. Обнаружилась ещё одна особенность её новой реальности: все вспомогательные средства для инвалидов — трости, коляски, протезы — тоже обретали «животную» самость.

С этой костяной рукой в день выписки Урса и направилась к лифту под молчаливое одобрение на милой собачьей морде Надечки Сергевны.

— Покурить на посошок, Кулгур?

— Надо кое-с-кем попрощаться, — ответила Урса, не поворачивая головы.

— В подвале? Кулгур, ты в своём уме? Там только крысы.

Лифтёр был новый. Огромный стрекочущий кузнечик упирался головой в потолок кабины, шаря усиками-антеннами вокруг себя.

— А где другой лифтёр? — непроизвольно сжимаясь, спросила Урса.

— Умер, — неожиданно печальным голосом ответил кузнечик, мягко дотронувшись усом до плеча Урсы. — Сегодня ночью, вот такая беда. А работать кому-то надо, больные не заканчиваются.

В подвале и вправду было хоть глаз выколи. Свет из лифта пролился на серый бетонный пол на несколько шагов вперёд. Их Урса и сделала. Двери лифта закрылись. Она стояла в полной темноте, как будто снова ничего не видела. А вдруг Василий окажется огромной подвальной крысой — мохнатой, зубастой с длинным голым хвостом. Примет ли она его таким?

Она тихо позвала:

— Василий.

— Привет.

Он стоял позади неё — Урса это чувствовала, как животное чувствует чьё-то присутствие.

— Меня выписывают, я пришла попрощаться.

— Ты хочешь попрощаться? — в голосе Василия звучала грусть.

— Нет. Ты мне нравишься.

— Даже если я окажусь страшным?

Урса засмеялась.

— Признайся, ты умеешь читать мысли!

— Признаюсь, умею, — в голосе Василия не было и тени иронии.

— Я всё-таки хочу тебя увидеть, — Урса в растерянности зашарила руками по карманам в поисках зажигалки.

— Тогда просто смотри.

Урса замерла и вгляделась. Через несколько мгновений сквозь тьму стал прорисовываться силуэт. Темнота как будто расступалась перед ним, подобострастно опускаясь вниз. Лёгкое свечение очертило контуры тела. Василий шагнул вперёд, и Урса увидела его лицо. Сначала она удивилась, а потом рассмеялась: античный красавец, словно вырубленный умелым скульптором из мрамора — вьющиеся волосы, высокий лоб, прямой нос и мужественная челюсть.

— Слушай, Вася, — она первый раз называла его так. — Тебе в подвале не место.

— Ты можешь помочь мне выбраться из него.

— Так пойдём.

— Ты ничего не упустила? Подумай.

Урса с подозрением уставилась на высокую фигуру перед ней, выискивая в ней изъяны. И тут до неё дошло.

— Ты человек!

Василий улыбнулся.

— Не совсем.

— В смысле? —Урса шарила взглядом по тёмному силуэту, пытаясь разглядеть когти, копыта или щупальца.

— Не в том, о котором ты думаешь. Я не человек, Урса, я некто иной. Ты видишь меня таким, каким я вижу себя сам, потому что ты видишь меня моими глазами. То же и с остальными — ты видишь их такими, какими бы видел их я. Вернее, я видел их через тебя.

— Я не понимаю, — Урса отступила назад. Сердце её гулко билось в холодеющей груди.

— Я представился Василием, но моё настоящее имя — Базиль. Я жил здесь, в этом самом доме. Тогда тут ещё не было больницы, это был большой богатый дом, в котором я жил вместе со своей… семьёй. Признаюсь, не все нас любили, и мы, наверное, с точки зрения людей давали к этому много поводов. Мы не были осторожны, считая себя бессмертными и неуязвимыми. Но однажды нас настигла кара. В дом ворвались люди в шинелях и кожаных куртках, среди них были те, кто знал нас — те, кто охотился на нас уже давно. Они убили всех, а я, лишённый глаз, навсегда выжженных серебром, сумел укрыться в этом подвале. Много месяцев я не покидал его, перебивался крысами, бродягами, да чем попало, и всё это время я отчаянно искал поводыря. Того, кто станет моими глазами. Время шло, такой человек не находился, а выйти отсюда я не мог — я попросту не видел. Я пытался обрести глаза в каждом, кто случайно или намеренно забредал в подвал, даже предпринимал попытки выбираться наружу по ночам, но ничего не получалось. Этот подвал стал моим склепом. И вот, много десятилетий спустя, здесь появилась ты. До того, как ты сказала, что у тебя начались странные видения, я тоже испытал то, что ты называла вспышками, но, спустя столько лет, я, как и ты, не поверил в их реальность. Я отвык видеть, много лет выживая на чутье, как животное. Но теперь всё изменилось. Вероятно, поводырём мог стать только тот, кто сам был лишён зрения. Не знаю, но это сработало. Ты видишь и вместе с тобой вижу я! Ты поможешь мне выйти отсюда, Урса?

Урса тяжело дышала от ужаса и гнева. Она только свыклась с той странной и страшной реальность, которая вдруг появилась после слепоты, списывая эти странности на игру мозга, воображения, да на что угодно — только не на то, что её глаза — вовсе не её, чужие! Но теперь судьба наносила ей новый удар.

— Я не понимаю…

— Мне жаль, Урса. Твои глаза навсегда утратили возможность видеть, я понял это с нашей первой встречи. Всё то, что ты видишь — вижу я через тебя. Люди могут быть инструментом в моих руках, но только не ты. Я не могу так поступить с тобой. Ты — друг. Я мог выбраться сам, видя твоими глазами, но я спрашиваю тебя: ты согласна помочь мне выйти?

— Поэтому все выглядят так странно? — Урса отказывалась верить.

— Ты просто видишь их суть.

— Животную?

— Скорее, скотскую, но зато так честнее, правда? Не надо пытаться кого-то разгадать, не нужно ломать голову, чтобы понять, обманывают тебя или нет: сразу ясно — кто перед тобой.

— Люди для тебя скотина? Кто ты такой?! — закричала Урса, её крик заметался в длинных коридорах, как мячик для пинг-понга.

— Я вернул тебе способность видеть. Время, проведённое в этой тюрьме, в этом вонючем каменном мешке не прошло для меня даром, я много понял. Безрассудство и легкомыслие убивают вернее солнечного света или выстрела. Это знаю я, и это знаешь ты.

— Я не пойму. Ты… вампир что ли? — Урса не могла поверить, что произносит это слово. Оно казалось ей вымышленным, ненастоящим, сказочным.

Василий поджал губы и покачал головой.

— Можно и так. Носферату, вампир, кровосос — это всё вульгарные термины, которые не определяют меня. Ты знаешь, какой я, Урса, ты верила мне. Разве я причинил тебе вред? Разве я хоть на миг позволил тебе усомниться во мне?

— Откуда я знаю?! — закричала Урса. —Ты скрываешься! Может, ты не причинил мне вреда, потому что боялся, что тебя будут искать!

Василий усмехнулся.

— Не хочу хвалиться, но за столетия я постиг науку лишать жизни так, что никто никогда ничего бы не заподозрил.

— Ты убиваешь людей!

— Только тех, кто и так на пороге смерти. Оглянись! Мы в больнице! Здесь умирают, и некоторые мучительно! Разве это гуманно тянуть человека из тьмы небытия, в которую он уже сам хочет уйти, чтобы обрести покой? Так кто гуманнее: я — дарующий благословенное и быстрое избавление, или эгоистичная родня вместе с равнодушными врачами, которые продляют страдания на недели и месяцы, когда каждая секунда — это невыносимая пытка?!

Выход из темноты, пусть странный и страшный, но всё же даривший надежду, наяву оказался спуском в ад.

— Я не могу… я не хочу, — прорыдала Урса.

Она побежала к лифту — теперь она видела всё даже в темноте. Урса забарабанила кулаками в железные створки, ей было нечем дышать, она хотела вырваться наружу, на воздух из этого ужасного места, в котором обитало чудовище.

Створки распахнулись и Урса ввалилась в лифт.

— Что случилось? Тебе плохо? — над её головой шевелились огромные жвалы. Урса закричала, и спасительная темнота поглотила её разум.

Очнулась она на своей кровати. Рядом хлопотала Надечка Сергевна и сильно пахло нашатырём.

— Ну, спящая красавица, напугала ты нас, — проговорила змеиная голова. Брызгин поочерёдно оттянул ей веки и нырнул в каждую глазницу, что-то высвечивая там фонариком. — Так что опять случилось?

— Ничего, — Урса отвернула голову. Ей почему-то было стыдно, когда она притворялась, что не видит. Хотя она и не видела, как выяснилось, видел ОН. — Просто напугалась.

— Ты уж прости, но нечего слепым шастать по подвалу, там и зрячий может шею свернуть, что кстати, уже случалось и не раз. Но ничего, скоро эту лавочку прикроют, сделают там капитальный ремонт, поставят хорошее оборудование, может, даже бассейн сварганят или спортзал, а может и вовсе — МРТ.

У Урсы внутри что-то оборвалось: как будто всё наконец вставало на свои места, словно паззл складывался, оставался лишь маленькая часть — её «да» или «нет».

— Придётся, дорогая моя, оставить тебя здесь ещё на денёк-другой. Надеюсь, ты не сильно об пол приложилась, — Брызгин покачал чешуйчатой головой и, помогая себе хвостом, пошёл дальше по палате, шутливо ворча.

С кровати в этот день Урса не вставала. Ночь не принесла ей желанного убежища от страхов и сомнений — ночью Урса видела даже лучше, чем днём. Промучившись до рассвета, она подошла к окну. Огненная линия восходящего солнца смешивалась с отступавшей холодной синевой. Он тоже видел рассвет — Урса это знала. Что будет с ним, слепым и беспомощным, когда подвал начнут перестраивать? Сможет ли он когда-нибудь снова любоваться рассветом?

Соседки мирно сопели, уткнувшись нечеловеческими головами в подушки. Урса больше не сможет видеть этот мир прежним, но Базиль подарил ей возможность хотя бы не блуждать во тьме.

Она зажмурилась до звёздочек в глазах и на ощупь добрела до раковины, над которой висело круглое зеркало. Пришла пора увидеть суть.

Урса открыла глаза. Белоснежная шерсть зверя мягко серебрилась, отражая свет восходившего солнца. Ни единого шрама, ни страшных провалившихся век — только живой умный взгляд и чуть подёргивающийся влажный нос. Урса улыбнулась, обнажив большие белые клыки. Из зеркала на неё смотрела белая медведица. Охотница, а не беспомощная добыча.

Урса повернулась лицом к окну. Её веки были плотно сомкнуты, но она видела ослепляющую красоту вечного светила. Чтобы Солнце взошло, Земля должна повернуться, и тогда свет рассеет тьму. Урса развернулась и уверенной походкой зрячего человека направилась к выходу. Ещё одному вечному нужна была помощь.