Платежом красны

Вождь был пьян и на редкость весел. Обычно хмель будил в этом мешке с дерьмом всю гниль, которую он по трезвости с трудом, но сдерживал. Знать, возраст брал своё — Усме сдавал, и слабел у него не только удар. Под стать охотнику была и охота — сраный набег на хиляков. Три жалких поселения на пустой земле, и отряд повернул назад. Из всей добычи польза только от скота и женщин, но и тому и другому конец придет быстро, Остальное — мусор: колотые горшки, медяки, тряпье да ржавое железо. Ни продать толково, ни отложить на чёрный день. А день этот настанет. В погожую погоду мясо быстрее гниёт. Жизнь без вызова травит племя, когда-то несгибаемое как стальной фаллос Аретта. О тех временах напоминают тысячи вражеских черепов у подножья Зуба. Трудно поверить, что обрюзгший Усме — потомок прославленного Ирда, чьей волей племя выжило и окрепло в водовороте битв. Затхлая кровь. Кривой сплюнул.

 

Клыкачи двигались ленивой рысью. Скоро почуют родные норы — поддадут. За главного в оплоте остался Гзыр, сынок вождя. Умишком парень пошёл в придорожный камень. С полудня отряд пылит по земле предков, а ни одного смотрящего не видать. Паршиво. Указать бы Усме, но налакавшийся боров просто отмахнётся.

 

Кривой осадил верного Руука, коротко рванув зверя за шерсть на загривке. Надо взбодрить отстающих. Зверь недовольно заворчал, но подчинился — знал, кто здесь решает, даже если вождь забыл.

 

Обоз полз в самом хвосте. Тощие быки, под стать своим прежним хозяевам, едва волокли повозки. В одной из них теснились бабы — грязные, голодные, зарёванные. Некоторые, впрочем, помалкивали, сообразив, что тратить силы на нытьё без толку. У этих был шанс протянуть подольше. Воин пустил Руука вдоль телег и рявкнул на ходу. Скулёж как отрезало. Какая-то дура ещё попыталась всхлипнуть, но соседки быстро зажали ей рот.

 

— Шевелитесь, — бросил Кривой погонщикам. — Отстанете больше, чем на три полёта стрелы, — урежу долю.

 

Те закивали. Кнуты защёлкали злее.

 

Шлепнул Руука по мохнатому крупу, возвращаясь к голове колонны.

 

Кривой долю женщинами не брал — был верен одной.

 

Карама. Досталась ему совсем зелёной девчонкой, тонкой да угловатой, а уже через год принесла сына — и ни слезинки не проронила, пока рожала. Сильная. С тех пор Ятта полтора десятка лет топтал эту грязь, а Карама так и осталась крепкой. Упругой везде, где надо.

Все щенки — дети племени и не знают родителей, учатся выживать под присмотром Старшей Матери и Зычного. Жена подчинилась Закону без лишнего воя, отпустила малого в срок. Умная. Кривой же так и не смог заставить себя забыть родную кровь — присматривал. Подсказывал как бы ненароком. К своему был втрое строже, гонял до седьмого пота, порой нагружал паршивой работой. Но видел, что из парня выходит толк, и сердце довольно ворчало.

У отпрысков вождя дорога была иной — те род свой знали, и взращивали их бережнее, но глядя на Гзыра, завидовать такой доле мог разве что полоумный.

 

<>

 

К Зубу вышли, когда взошла первая из лун. Наконец-то показался дозор. Впереди всех на своем звере мчал Ятта. Иного Кривой и не ждал — одобрительно усмехнулся.

 

Одинокая скала торчала из равнины, как гнилой клык, обглоданный ветрами. У подножья за насыпью из острых камней, теснились шатры. Много. Пахло навозом, жратвой и жильём. Пахло домом.

Поднявшаяся суматоха Кривого не интересовала. Молодняк и самки займутся рутиной: встретят обоз, сгонят в яму скулящих рабынь, свалят награбленное барахло в Круге, где оно дождется дележа, перевяжут тех, кто умудрился пострадать. Не его забота. У него дела поважнее — истосковался за десять лун.

 

Но распрячь Руука надо самому, тот только его и Караму к себе подпускал. Хороший зверь. Надежный. Забота о нем — это плата за то, что клыкач столько раз выносил хозяина из кровавой каши. У нор суета: кому старики пособить пришли, кому подруги. А его бабы не видать. В груди шевельнулось склизкое, дурное предчувствие. Гоня черные мысли, Кривой сам распустил ремни и сдёрнул тяжёлое седло. Бросил зверю припасённый кусок копчёной печени.

 

Как закончил у нор, еще сынку вождя пришлось упасть в вонючие ноги. Жирок на брюхе, наглая ухмылка. Верно говорят: от гнилого корня здоровый побег не растёт. Кривому с каждым разом все труднее было давить собственную гордость, но он ломал себя через колено — чтил заветы предков. Надо перетерпеть. Закон мудр. Слабеющему Усме ни за что не пройти очередное Испытание, а Гзыр без отцовской защиты долго не протянет. Скоро, совсем скоро во главе племени встанет новый род. И Кривого станут величать Ратч Одом — Пришедшим во благо. Предвкушение отозвалось изнутри приятным теплом. Он выпрямился во весь рост и исторг из глотки боевой клич. Вокруг охотно подхватили дружным рёвом.

 

<>

 

Что ж, пора дать отдых костям.

Кривой двинулся было к своему жилищу, но дорогу ему преградила сухая, скрюченная фигура шамана. Кривой всегда чувствовал себя неуютно в присутствии старого хрыча. То была не робость, а скорее смутное чувство стыда — будто стоишь голым перед толпой. Зенки старца прятались в глубине нависающих морщинистых век. Смотрел он всегда куда-то поверх головы, но Кривому казалось, будто колдун видит его потроха насквозь. От старика несло сушёными травами и застарелым по́том. Не верилось, что когда-то этот дохляк ловко управлялся с копьём, но все в племени знали: добрая сотня черепов, белеющих у Зуба, — дело его рук.

 

— Вернулся, Ратч Одом, — проскрипел шаман, его беззубый рот растянулся в глумливой ухмылке. У Кривого поползли мурашки по загривку. Старая развалина словно в самую душу заглянул.

— Рано еще для титулов, — угрюмо отозвался Кривой, стараясь не подавать виду, что сбит с толку таким приветствием. — Пропусти. К бабе спешу, заждалась уже.

 

— Так рано или опаздываешь? — шаман клокочуще рассмеялся. — Да, бабы — они как хороший клинок. Либо греют, либо режут. Зависит от того, с какого конца за нее схватишься. А я надолго не задержу. На-ка вот, торопыга.

 

Колдун зашуршал в складках своей хламиды и выудил небольшой, размером с фалангу пальца, флакон из темного толстого стекла. Горлышко было залито серым воском.

 

— Держи, — старик сунул флакон в мозолистую ладонь воина. — Сон я видел, мож ерунда какая, а может и намек… Если вдруг попадешь в переделку серьезную, такую, что уже и духи предков будут готовы тебя встретить — выпей. Эта штука задержит тебя на этом свете, если, конечно, в твоих жилах останется хоть капля воли.

 

Кривой нахмурился, сжимая стекляшку. Подарок был слишком жирным.

 

— Какова цена? — прищурился воин.

— Да ты, считай, уже почти всё уплатил, осталось чуть-чуть, — шаман снова оскалил пустые десны.

— Не пойму я тебя. Даром, что ли? Неправильно это.

 

Ухмылка с лица колдуна слетела в миг, морщины заострились, явив хищный оскал. Старик вцепился в запястье Кривого стальной хваткой — откуда только взялось столько силы в этих иссохших пальцах? — и жарко шепнул:

 

— Трудно выиграть, если лишь ты один играешь по правилам.

 

Беззубый рот опять расплылся в глумливой улыбке. Шаман деланно погрозил Кривому пальцем, а потом довольно резво для своих дряхлых костей засеменил к Кругу.

 

Кривой выругался сквозь зубы. Сперва хотел зашвырнуть подозрительную стекляшку прочь, за каменную насыпь — мало ли что этот сумасшедший намешал. Даже вскинул руку, но в последний момент передумал. Слова шамана засели в голове, как заноза. Спрятав дар в кушак, он тяжёлым шагом направился к своему шатру.

 

<>

 

Карама не встретила его на пороге, не протянула исходящий жиром кусок мяса.

«Может, хитрее сюрприз готовит», — подумал он, и в чреслах сладостно зазудело.

Жизнь, впрочем, быстро уняла этот зуд, с размаху вдарив пониже пояса, а затем и под дых.

 

Жена спала. Обнаженная, косы разметались по ложу. Шкуры лежали кое-как, половина сползла на холодный каменный пол. Очаг давно сдох. Лучины почти истлели, но, чтобы колоть нутро каждой деталью, хватало и лунного света, заглянувшего через откинутый полог. В чане для обмываний валялись обглоданные кости. Кувшины с остатками браги. Разбросаны второпях сорванные одежды.

 

Кривой пошатнулся. Тяжёлая упряжь вывалилась из ослабевших пальцев, топор глухо ткнулся лезвием в циновку. Сердце споткнулось и замерло. Он всё понял с первого взгляда, только признавать это было тошно и дюже больно.

 

Не может быть. Не могла она. Столько лун они грели друг другу спины. Вместе жрали бурду в нужде. Вместе хоронили павших. Делили одну судьбу на двоих.

Внутри закипело черное, ядовитое варево. Захотелось убивать, рвать мясо, крушить черепа. Кривой сжал топорище и взметнул оружие над головой. Но опустить не смог. Застыл. Мысли сочились сквозь пелену ярости, точно гной из раны.

 

Опоили? Обманули? Снасильничали?!

Вон же распухшие губы, ссадины на плечах. Темная, подсохшая кровь на бёдрах.

 

Кривой давил в груди рык. Рёв. Смертный стон.

Стоял и смотрел на свою растоптанную, оскверненную жизнь.

 

Рванулся вперед, сцапал жену за лодыжку и одним рывком стащил на каменный пол. Клин топора тяжело лег на горло. Скрипнули бусы.

Она задергалась, забила руками по полу, словно выброшенная на берег рыба. Кривой надавил на топорище. Хрип. Поволока хмеля и сна быстро испарилась, полные ужаса зенки уставились на мужа.

 

— Силой взял?! — прохрипел он. — Кто?!

 

Он чуть ослабил нажим, чтобы сука могла ответить — просто имя. Без лишних слов. Если она вякнет не то, — он просто раздавит ей гортань, и дело с концом.

Словно не ее калечил, а себя. В груди пекло так, точно туда загнали раскаленный штырь. Настоящая рана, чистая и понятная — от стрелы или кинжала, — не так паршиво кусает. А эту не залатать, не зализать, не забыть.

 

— Гзыр, — прохрипела Камара, судорожно цепляясь когтями за икры мужа.

 

Вот уж верно говорят: ты никогда не сожрёшь столько дерьма, чтобы у судьбы не нашлось для тебя добавки. Значит, у поганца не хватило страха. Ни во что не ставят Кривого? Ну так придется напомнить!

 

Он резко развернулся. Не глядя на бабу, вышел наружу, бросив короткое, как удар:

 

— Собирайся.

 

Поймёт, не дура. В племени им больше оставаться нельзя. Но и просто уходом это не будет. Покажет им Кривой настоящую Охоту.

 

<>

 

Ночь дышала мертвенным холодом ранней осени. Небо было чистым, выбеленным светом лун-близнецов. В их призрачном сиянии шатры казались серыми погребальными курганами.

Перед каменными ступенями, ведущими к Пещере Совета, уже полыхал огромный костер — сухой лес никто не жалел. Молодняк гулял вовсю. Вопли, пьяный гогот, похабные шуточки. Точно такой же ор доносился и из пещеры сверху. Кривой угрюмо подумал, что глупость отчего-то всегда орет громче всех.

Плана толком не было. В груди клокотала душная ярость — реальность ощущалась точь-в-точь как под дурманом, когда мир сужается до размеров наконечника копья. Но голова, на удивление, оставалась холодной. Старые инстинкты, вбитые годами стычек, работали сами по себе. Глаза подмечали мелочь: у кого расшнурован доспех, кто слишком пьян, чтобы помнить, где оставил клинок. У жизни суровые уроки, а нерадивые ученики быстро гниют в придорожных канавах.

Кривой поднимался тяжелой поступью. У входа в пещеру стража тоже лакала брагу, но без огонька, втихую, памятуя-таки о долге. Кривой сразу узнал Кряха — добрый был рубака, пока ему не перебили колено, — а еще Куса и Гоба. Эти двое в свое время тоже не упускали случая выпустить кому-нибудь кишки. Теперь седина в их немытых гривах всё чаще позволяла им оставаться в лагере и греть задницы у костра. Заметив Кривого, они разом поднялись, стараясь не качаться. Получалось паршиво.

Кус уважительно и слишком усердно кивнул, едва не потеряв равновесие.

 

— Гзыр там? — буркнул Кривой.

 

— А то ж, — отозвался Гоб, дыхнув кислятиной. — Тама. Языком чешут...решают то бишь.

 

— Ясно, — Кривой прищурился. — А вы тут на карауле, значит. — Он повел носом, брезгливо сморщившись. — Ссанину какую-то лакаете.

 

— Да мы… это… Вождь молодняку не доверяет, — Кус виновато развел ручищи. — Вот и морозим задницы на ветру. Решили погреть утробу.

 

— Ладно, ладно. Нешто не понимаю! Только не к лицу ветеранам травить себя всяким мутным пойлом.

 

Кривой ткнул пальцем в грудь Кряху, тот ожидаемо выглядел наименее окосевшим:

 

— Давай-ка к Бражнику. Скажи, пусть достанет лучшую бутыль из заначки. Передай, что Кривой угостить братьев хочет. Сам проследи, чтоб воды не плеснул, с него станется. И на вот, держи, чтоб старый хрыч не жмотился.

 

Он сорвал с запястья плетёный браслет, в который был вправлен кроваво-красный камень. Побрякушка Карамы — она была на ней ещё тогда, когда он впервые её увидел, мелкую и испуганную. Кривой забрал браслет себе и не расставался с ним с тех пор — считал навроде оберега. Дурень.

Кус и Гоб жадно уставились на самоцвет.

 

— Так... караул же, — выдавил Крях, косясь на напарников. — Шею намылят, если…

Впрочем, его узловатые пальцы уже потянулись к ценной вещице.

 

— Я присмотрю, — обрубил Кривой. — Тошно! Выпить хочу с вами, вспомнить былое.

 

Тот кивнул, сжал браслет в кулаке и, поспешил в темноту.

 

Одним противником меньше.

 

<>

 

Кривой шагнул в пещеру. Над чадящим костром шкворчала бычья нога — первый из угнанных «тощебыков» уже отмучился. До всеобщего дележа трогать скотину не имели права, но на Закон при Усме гадили всё чаще. Вокруг вертела сидели те, кто давно разменял воинскую удаль на сытое брюхо — советники, решения которых сводились к подлизному вяканью. Все семь верных прихвостней вождя. Тут же терлись и девки — испитые, с размазанной по щекам сурьмой.

Сам вождь оплывшей тушей отдыхал на шкурах, натянутых между двумя растрескавшимися бивнями Маро-Таи.

Поймав на себе его осоловелый, подернутый пьяной пленкой взгляд, Кривой поднял руку. Медленно, грозно. И ткнул мозолистым пальцем в Гзыра, который сидел на горе подушек по левую руку от отца, утирая жирные губы тыльной стороной ладони.

 

— Твой щенок взял мою бабу, —вытолкнул из самого нутра Кривой, перебивая пьяный шум. — Теперь я заберу его жизнь.

 

Разом воцарилась тишина. Вождь утробно, с наслаждением рыгнул, оглаживая сальный живот. Помолчал, а затем запрокинул голову и залился хриплым, лающим хохотом:

 

— Ты что несешь, Кривой? Совсем башку отбили тебе на охоте? Или плюнь-грибов обожрался?

 

Кривой сделал три шага вперед, ступая по разбросанной жратве, с хрустом давя подошвами кости и опрокидывая чарки с пойлом. Девки, безошибочно учуяв беду, беззвучно, словно крысы, расползлись по углам. Мужчины же, наоборот, подались вперед. Гзыр засучил ногами, неуклюже поднимаясь с подушек и скрежеща сталью — высвобождал внушительных размеров палаш. Спертый воздух пещеры сделался еще более густым и липким.

 

— Я говорю верное. Закон на моей стороне, — в тишине хриплый голос Кривого отражался от стен, и возвращался шипящим злым эхом — Его смерть не вернет мне обгаженную честь, но может смоет позор с твоего рода.

 

Возмущенный ропот стал нарастать, зашуршало железо. Вождь нахмурился, сполз со шкур, и тоже шагнул ближе к пламени.

 

— А я говорю: остынь, пёс, — процедил он, сплёвывая под ноги тёмную слюну. — Не хватало ещё лить кровь братьев из-за порченой дырки. К тому же — дырки из битого племени.

На это свора одобрительно завыла. Вождь довольно ослабился:

 

— Не мила теперь баба — бери любую другую из тех, кого Гзыр не успел объездить.

 

— Камара была моей добычей! — рявкнул Кривой, и в его голосе звякнула сталь. — По закону предков, укравший добычу у брата, харкает кровью. И то писано даже для падальщиков, что подъедаются здесь. Даже для твоего выродка.

 

Гзыр встал рядом с отцом, выставив перед собой палаш. Только вот рожа больно бледная, с такой и от самого лучшего клинка пользы мало.

 

— Она сама раздвинула ноги, отец! Просилась в пещеру, в гарем хотела! Ты же зна…

 

— Заткнись, — вождь наотмашь влепил сыну оплеуху, от которой тот припал на одно колено.

 

Усма повернулся к Кривому, и его ладонь легла на костяную рукоять кинжала.

 

— Повторять не стану, Кривой. Шлюха не стоит резни. Здесь закон — это я. Ослушаешься — и твоя упрямая башка окажется на колу еще до восхода! Понял?

 

Кривой больше не слушал. Гремучая сыворотка из боли, ярости, застарелых обид и чистой, ничем не разбавленной жажды убийства требовала дела, а не слов.

И он метнул топор.

Короткий, хищный свист железа. Смачный, влажный хруст разрубаемой кости.

Широкое лезвие вошло точно в разинутую харю Гзыра и, отбросив тело назад, наглухо пригвоздило его к бивню. Хлынула темная, горячая жижа. Вождь сорвался на визг, бросился к сыну, обнял рассеченную надвое голову, мараясь в крови, и утробно, по-звериному завыл.

 

<>

 

Кривой выпрыгнул из пещеры, сбив с ног Куса. Тот, одновременно охая и ругаясь, кубарем полетел по крутым ступеням. Гоб хоть уже и держал наготове свой старый ятаган, но хмель и возраст сделали движения неуклюжими, а потому в пузе у него спустя мгновение торчал его же собственный нож. Ятаган же перекочевал в руку к Кривому. Тот тут же пустил и это тяжёлое оружие в дело, оттяпав башку первому дурню, сунувшемуся наружу. Мощный пинок отправил содрогающееся обезглавленное тело обратно в пещеру. Внутри взвился сущий бедлам. Бабы визжали так, что закладывало уши, мужики драли глотку, сыпя ругательства и проклятия, в которых тонули какие-то приказы. Но выскакивать вслед за Кривым уже никто не спешил, зато полог пронзило несколько стрел. Парочка из них с глухим стуком засела в груди разъяренного Куса, который вернулся ко входу в самый неподходящий для себя момент. Бедолага удивленно посмотрел на черные оперения, схватился за древки, намереваясь их вытащить, но захлебнувшись кровью, завалился навзничь и снова покатился вниз.

Рубиться с молодняком Кривой не собирался, а потому он, едва не споткнувшись об отрубленную голову, оттолкнулся от стонущего Гоба и прыгнул в темноту склона. Это было рискованно. Хотя Кривой и помнил расположение выступов и валунов по эту сторону от ступеней, но стремительный спуск вслепую стоил ему сильных ушибов, ободранной до мяса лодыжки и потерянного ятагана. Последнее было особенно паршиво. Скатившись к подножию Зуба, Кривой вскочил и, не оглядываясь, припустил к шатрам. Оглядываться — привычка мертвецов, говаривал Зычный.

 

В ответ на призывы и крики то тут, то там, прорезая лунную белизну, вспыхивали багровые костры. Их неровный, тревожный свет плясал на кожаных пологах, выбрасывая в блеклое небо искры.

Кривой заложил небольшой крюк, выскочив к рабской яме. Одним махом сбросил туда обе лестницы.

 

— Бегите, если хватит духу! — прохрипел он в темноту. — Всё равно подохнете, так хоть поборитесь за жизнь!

 

Суматоха сейчас на руку. Кто-нибудь из проснувшихся щенков племени точно решит поохотиться на сбежавших рабынь вместо того, чтобы караулить Кривого.

 

На бегу сунул два измазанных в крови пальца в рот и свистнул. Свист вырвался резкий, сухой, режущий уши — так подзывают только одну тварь на этом гребаном свете, и ответный рык не заставил себя ждать! Тяжёлый, утробный, утроенный эхом каменьев. Руук вымахнул из тени между палатками, словно кусок ночного кошмара. Огромный, лохматый, с жёлтыми шарами глаз. Какой-то ретивый воин, разбуженный криками, подвернулся под лапу и улетел лицом в жидкую грязь, а клыкач даже не замедлил шаг. Он чуял хозяина.

Кривой запрыгнул на спину зверю, уцепившись за длинную шерсть. Руук крутанулся на месте, взрывая когтями землю.

 

— Домой, — выплюнул Кривой, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Пошел.

 

Клыкачу дважды повторять было не нужно. Рванул резво, словно почуяв увязавшуюся за седоком смерть.

 

У знакомого шатра зверь резко остановился, осев на задних лапах; когти взрыли сухую землю. Кривой почти скатился с него к ногам Карамы.

Та стояла прямая как каменный истукан. На ней было лучшее платье, волосы собраны в хвост, а губы намазаны соком ягод так густо, словно она готовилась к тризне, а не к побегу.

Кривой тоже замер, тяжело дыша и капая чужой кровью. Голос сорвался на лающий шёпот:

 

—Надо сваливать. Я прикончил Гзыра. Вождь поднимает племя на уши. За нами погонятся все, от шлюх до дряхлых стариков.

 

Камара словно не слышала его. Черпнула ковшом из кадки с водой, обошла Кривого, опустилась перед Рууком. Тот, поводив мордой, стал жадно лакать.

Кривой хмуро кивнул — такая забота жены показалась ему добрым знаком.

 

— Я уведу их к гробницам. Садись на клыкача и скачи на юг до Песков. Затем держись Большой Луны, двигайся только под ее оком. Если я не настигну вас до того, как вы увидите море, то…

 

Карама молчала, поглаживая жесткую окровавленную шкуру Руука. Отовсюду неслись боевые кличи, звон железа о щиты. Время утекало, как кровь из перерубленной жилы.

 

— Проклятье! — Кривой подскочил к жене, схватил её за плечи, оставив на светлой ткани багровые полосы. — Ты слышишь меня?! Нужно бежать!

Она посмотрела на него своими огромными глазами. Спокойно. И на губах её зазмеилась странная, сытая улыбка.

 

— Мне бежать, Кривой? — её голос прозвучал мягко, почти ласково. Одной ладонью она провела по его щеке, а другую опустила на покатое бедро, скользнув пальцами в разрез платья. — Это тебе надо спешить дохнуть в своих подземельях.

 

Она ударила. Без замаха, без крика — быстро, как атакует гадюка.

Что-то узкое и короткое тускло блеснуло в лунном свете. Кривой не успел даже вскинуть руку. Под ребра, снизу вверх, с хрустом вошло злое железо.

Карама рванула нож на себя, расширяя рану, и отскочила, оставив оружие в боку Кривого. По рту разлился солоноватый вкус крови.

В ушах зашумело, словно туда плеснули кипящего дегтя.

 

— Что ты… — прохрипел Кривой. Голова отказывалась соображать. — Над тобой же надругались! Гзыр... Я раскроил ублюдку голову ради нашей чести! Закон…

 

— В задницу твой Закон! — её выкрик обнажил долго сдерживаемую ненависть. Карама сделала шаг назад. — И твою хвалёную честь туда же! Ты думал, я вечно буду рабыней в твоей конуре? Думал, умоюсь степной пылью, поплачу о несбывшемся и приму участь, как все безмолвные суки из вашей стаи? Я была дочерью другого племени, но покорилась, поверив в тебя и в твою силу. А ты всё просрал!

 

Она резко подалась к нему, её глаза лихорадочно блестели в темноте:

 

— Ты сделал меня женой, и только поэтому я не сдохла под очередным садистом, как мои сёстры. Я подарила тебе сына, а себе — надежду. Ждала, пока не поняла, что состарюсь быстрее, чем ты возьмешь своё. Я устала жрать мясо, пахнущее падалью, выковыривать вшей из гнилых шкур и перешивать старьё каждый раз, когда твоя охота не ладилась.

И тогда дала себе зарок — ещё три зимы. Ты храпел после своих набегов, а я молилась богам, чтобы ты выбрал себя, а не хренов Закон. Чтобы выгрыз место в Совете или бросил вызов Усме!

Срок вышел. Я решила править судьбой! Да, стала раздвигать ноги! Лучше гаремных девок ублажала и старых кобелей и молодых щенков. Утоляла их жестокость, терпя побои, но делала так, чтобы обо мне мечтали, и чтобы прислушивались к моему шепоту! И теперь мне бежать прочь, как побитой собаке?

 

Она прерывисто, со свистом вдохнула ночной воздух:

 

— Жизнь — та еще сука, так, Кривой? Нерадивые ученики долго не живут — талдычил ты изо дня в день. Ну так признай, что я отлично усвоила её уроки.

 

Полог позади нее шевельнулся.

 

Из шатра вышел высокий, широкоплечий, обнаженный по пояс парень. В руке он держал короткое копье.

Кривой замер. Горло перехватило, словно туда забили комок сухой травы. Хуже уже быть не могло. Но стало.

 

— Ятта… — выдохнул Кривой.

 

Инстинкты, до этого безотказно спасавшие его, разом сдохли. Руки налились свинцовой усталостью. В юных глазах конечно же не стоило искать сыновней любви, но Кривого обожгла сквозившая в походке и взгляде порочная уверенность самца, познавшего и женское тело, и безумный раж резни.

 

— Предатель и братоубийца, — ровно и отчетливо произнес парень. Каждый слог бил наотмашь. — Ты оказалась права, сладкозадая. Он действительно завалил сынка вождя.

 

Камара даже не повернула головы. Она продолжала жечь Кривого взглядом, и в её глазах не было ничего, кроме торжества.

— Прикончи его, Ятта, — тихо обронила она, и это прозвучало страшнее иных проклятий. — Он убил наследника! Усме придется выбирать себе нового преемника, так докажи всем, что достойней тебя не сыскать.

 

Парень рванулся вперед — быстро, рвения и ловкости щенку было не занимать.

 

Кривой цыкнул клыкачу, пытаясь выиграть время. Руук, прыгнул, чтобы встать между хозяином и врагом, но приземлившись, вдруг заскулил. Его сильные лапы, способные часами нести всадника по каменистым кручам, нелепо разъехались в стороны, как сырые ветки, и огромная туша рухнула в пыль.

 

Для Ятта это не стало неожиданностью. Парень оскалился, легко перемахнул через содрогающегося зверя, одновременно разя копьем. Кривой едва успел отпрянуть — наконечник с треском вспорол кожу на груди. Рана под ребрами от этого рывка разродилась такой вспышкой боли, что в глазах на миг потемнело.

 

Кривой видел, как Руук тщетно пытается подняться. Из пасти зверя густыми, склизкими хлопьями повалила желтоватая пена. Клыкача пронзила крупная дрожь. Он жалобно, по-щенячьи заскулил, глядя на Кривого тускнеющими, полными непонимания глазами, словно прося защиты.

 

Кривой взвыл от бессильной ярости, от удушающей, черной тоски и невозможности помочь.

Яд… Без запаха, без вкуса, и чтобы сработал быстро. Сок полумницы? Призрачная соль? Не важно! Такая дрянь только у шамана водится. Поди щедро с ним расплатилась проклятая шлюха!

Значит, стекляшка в кушаке — совсем не спасение сулит.

Что ж, припасем! Быстрая смерть — всё лучше, чем живым на расправу Усме попасть.

 

Сын продолжал атаковать. Никакой спешки и суеты — двигался методично, выжидая момент, когда истекающий кровью противник ошибется, чтобы потом нанести смертельный удар. Выпад. Еще один. Стальное перо копья едва не распороло Кривому горло. Хороший боец вырос. Гордиться бы им, если бы щенок прямо сейчас не пытался отправить Кривого на корм червям.

 

Но всё же противнику Кривого не хватало опыта. К тому же ветеран многое предугадывал — сам ведь учил щенка ловким финтам.

 

Нужно подыграть. Показать брешь.

 

Стоит малому почуять лёгкую победу, как он, забыв об осторожности, полезет напролом. Но в голове воина впервые в жизни теснилось слишком много мыслей, и за каждой толпились сомнения. Однако слабость от потери крови накатывала всё быстрее. Пора делать выбор!

 

Копье наконец ужалило Кривого, с противным, мокрым хрустом глубоко уйдя в левое плечо. Кривой хрипло охнул, во рту стало солоно, зубы окрасились алым. Но место для удара выбрал не сын, а отец.

Позволив острию засесть в мясе, Кривой, рыча от дикой боли, дернул корпусом. Ятта поддался вперед, не желая выпускать оружие из рук. Дистанция сократилась на ладонь — и этого Кривому хватило. Он выдернул правой рукой засевший в боку нож и наотмашь полоснул им по сыну.

 

Ятта взвыл и выпустил древко из рук. В юных зенках уверенность мигом сменилась глупым, детским испугом, когда из вскрытого брюха на пыльную землю потянулись его внутренности. Парень тяжело рухнул рядом с мертвым клыкачом, ошеломленно обнимая рану в безуспешной попытке сдержать убегающие кишки.

 

Наблюдавшая за боем Карама заорала что есть мочи:

 

— Сюда! Сюда, воины Усме! Убийца Гзыра… Хр-хр-х...

 

Речи захлебнулись хрустящим свистом. Это Кривой на одном упрямстве перехватил рукоять и метнул нож в жену, вложив в этот бросок остатки сил. Оружие ушло в горло бабы по самую костяную гарду.

 

Карама, судорожно хватаясь за пронзенную шею, зашаталась и попятилась, пока не ткнулась спиной в шкуры шатра. По ним она медленно сползала в истоптанную траву, глядя, как тени с факелами окружили Кривого — израненного, харкающего кровью.

 

Стоя на карачках, он нащупал что-то в кушаке, поднес руку к губам.

Но тут накатила ощерившаяся шипами волна, и град ударов сломал его силуэт.

В угасающем сознании Карамы прозвенело последнее:

 

«Того стоило…»

<>

 

— Покойся с миром, сестра. Хорошо, что ты не видишь, как продешевила, — хихикнул себе под крючковатый нос шаман, наблюдающий за разыгравшейся трагедией из глубокой тени.

 

Преследователи ликовали. Кончать Кривого не торопились — видимо, Усме приказал взять того живьём.

 

Вдруг затихшая, искалеченная жертва, издав нечеловеческий рёв, сама превратилась в охотника. Зелье вскипело в жилах Кривого, и погнало его вперед! Он обезумевшим тараном пошел напролом, ломая лица, круша кости и сворачивая шеи коротким движением изрубленных рук. Толпа дрогнула и рассыпалась. Выроненные факелы подожгли сухую траву, и в занявшемся пламени Кривой маячил разъяренным демоном. Бедолага Усме верхом на своем огромном Марре подоспел невовремя. Метнувшись к клыкачу, ветеран выбил из седла замешкавшегося вождя, вскочил на спину зверя и рявкнул так, что матёрая тварь даже не посмела ощериться — послушно рванула с места, унося нового хозяина в ночь.

 

Шаман беззвучно трясся от смеха, глядя на неуклюжие попытки Усме подняться — жирдяй, похоже, сломал себе пару рёбер при падении.

 

Довольный собой старец игриво подмигнул лунам и зашаркал к Зубу.

 

Хороший лекарь пускает затхлую кровь, прежде чем дать целебный отвар. А врачевателя лучше шамана не сыскать на всей Великой Равнине.