Песнь о Земле

Песнь о Земле

 

Больше всего на свете, ну, кроме внука, отсутствия боли в пояснице и мясного рулета своей супруги, Сергей Николаевич любил музыку. Правда, внука дочь привозила только пару раз в год, радикулит мучал регулярно, а жена уже пять лет, как ушла в лучший мир. Поэтому любовь к музыке осталась практически вне конкуренции.

Любил он её всем своим существом, до дрожи на кончиках пальцев. Тех самых, что больше сорока лет работали над квартальными и годовыми отчетами, заполняя, сверяя, выверяя все до последней запятой. Любил возможно даже вопреки присущей главному бухгалтеру педантичности, расчетливости и упорядоченности. С уходом на пенсию в начале девяностых музыка ворвалась в его жизнь бурным захлестывающим потоком эмоций, переживаний, открытий, помогая преодолеть одиночество, боль и старость. И Сергей Николаевич стал собирать пластинки, отдавая предпочтения классике.

— Я и не знал, оказывается, этого мира, — сказал как-то Сергей Николаевич своему старому другу Петровичу, когда на стареньком патефоне закончилась пластинка с Шубертом.

— Дык куда ж тебе, — махнул рукой Петрович, исколесивший на своей фуре весь Союз и большую часть Европы. — Не выезжал отсюда уж лет пятнадцать.

— Да я не о том. Или ты не чувствуешь, как великая музыка наполняет бытие смыслом, так сказать, позволяет достичь его полноты?

— Это вот это пиликанье, что ли? — поморщился Петрович. — Там же слов нет. Давно пора тебе магнитофон завести и слушать что-то повеселее.

Но Сергей Николаевич был упорным, признавая только музыку на виниловых пластинках. При этом он всячески отказывался от коллекции Петровича, которую тот после уборки в гараже пытался отдать другу.

— Хорошие вон какие, — нахваливал Петрович свои пластинки. — Тут тебе и Высоцкий, и АББА, и все что хошь.

— А ты же как?

— Накой они мне с музыкальным центром, да и в рейсах на магнитоле пластинки не послушаешь, — усмехнулся Петрович. — Правда, кореша из дальнобоев зачастую до сих пор мне пластинки дарят, помнят, что я собирал когда-то.

— Спасибо тебе, — мягко сказал Сергей Николаевич, стараясь не обидеть друга. — Хорошие пластинки.

Для приличия он взял несколько и посмотрел. На них красовался значок «Мелодия». Качество, конечно, хорошее, но таких пластинок сотни тысяч.

— Это все же немного не то, — пожал плечами Сергей Николаевич и перевел тему на другое.

Конечно, музыка вошла в жизнь Сергея Николаевича не только на пенсии. Еще в послевоенной юности он учился играть на трубе. Но когда женился и родилась дочь, приоритеты, как стало модным говорить, поменялись и трубу пришлось тогда продать. Но именно трубу Сергей Николаевич купил, как только вышел на заслуженный отдых. Удалось на развале рядом с метро купить весьма недорого.

Порою, вечерами, на радость соседям, Сергей Николаевич музицировал. Вот и сейчас, отыграв несколько произведений, он довольный пошел на кухню заваривать цикорий. Для здоровья, как говорили врачи и дочка, цикорий был лучше кофе. А для небольшой пенсии тем более.

Пузатый чайник весело затрубил на облезшей газовой плите. Сергей Николаевич взял кружку и сел на отполированную табуретку. Надел очки и взялся за газету «Из рук в руки». Все это он делал неспешно и основательно, не торопясь, но при этом и не слишком медля.

— Так, что это тут у нас, — спросил он сам себя и начал читать объявления. — Продам, куплю… ага… вот так значит? Бюст Ленина… славянский шкаф… хм, интересно… щенки пуделя. Чего только теперь не продают.

Размеренное чтение газеты объявлений и столь же основательное, в чем-то даже монументальное ворчание, стали ритуалом вечера пятницы перед обязательным просмотром «Поля чудес». Но вдруг, привычный отдых сменился стенокардией — в газете среди сотен одинаковых и скучных строчек курсивом шла надпись «Mahler. Das Lied von der Erde. Bernstein. 1967». Точнее объявление было намного больше, там перечислялись разные пластинки, но Сергей Николаевич видел только её — Малер «Песнь о Земле». Дрожащими руками он поставил кружку с недопитым цикорием на стол, поправил очки, выдохнул и перечитал объявление.

Перечитал со страхом, чего только не привидится в этом возрасте.

Но нет. Курсив не дрожал, строчки не двоились. Малер «Песнь Земли» — черным по белому, точнее, по серовато-желтому. Сергей Николаевич даже протер очки — сначала платком, потом, для верности, низом флисовой рубашки. Объявление никуда не делось.

И за такую ценность продавец из Ленинграда, точнее уже снова Петербурга, просил всего килограмм черной икры.

Сергей Николаевич, не чувствуя ног, выбрался в коридор, где на тумбочке стоял зеленый дисковый телефон. И тут же замер на полпути. А что он скажет? Откуда возьмет икру? Но все же… Сергей Николаевич вернулся на кухню и осторожно сел на табуретку, которая жалобно скрипнула, выражая, видимо, солидарность с его радикулитом. Впрочем, о последнем Сергей Николаевич словно уже и забыл.

Он снова уставился в газету, но читать уже не мог. Перед глазами стояло: Mahler. Das Lied von der Erde. Он вспомнил, где впервые услышал эту музыку. Или во всяком случае, когда впервые её осознал. Через месяц после смерти жены Сергею Николаевичу не хотелось ничего. Он сидел в пустой квартире и не понимал, как жить дальше и что ему здесь делать, когда её рядом нет. Никто не ворчит, никто не позаботится, никто не поддержит.

Сил хватало только рефлекторно ходить на работу и включать по вечерам телевизор. На стареньком «Рубине» шалила антенна, Сергей Николаевич встал ее поправить и плоскогубцами переключил канал со «Времени» на другую программу, чтобы проверить, работает ли антенна. И тут он остолбенел. Оттуда, из выпуклого кинескопа, лилось нечто такое, отчего перехватывало дыхание. Концерт из консерватории или еще чего-то, Сергей Николаевич даже не думал разбираться. Это не было просто красиво. Нет. Это было словно так, как у него на душе. Только без скорби и беспросветности. Да, больно, горько, но при этом величественно, неизбежно, как сама жизнь, которая уходила из-под ног, но при этом становилась бесконечно ценной. А еще в этих звуках жила надежда. Чистая, простая и такая нужная.

Сергей Николаевич так и стоял, не в силах пошевелиться, словно, сев на диван, он может спугнуть музыкантов или сломать антенну. Ему хотелось потеряться во всем этом потоке звука, стать его частью и нестись вслед мелодии.

Тогда он и не знал, что это был Малер. А уж тем более — «Песнь о Земле». После же он и читал, слушал о Малере. Даже ездил в Москву, в филармонию. И узнал, что самое лучше исполнение Малера у его популяризатора Бернстайна, поэтому захотел добавить в коллекцию именно его пластинку.

Пальцы дрожали. Сергей Николаевич отодвинул кружку с остывшим цикорием, достал из кармана рубашки старенький блокнот и ручку. Переписал номер телефона трижды — на всякий случай, чтобы не ошибиться. Потом позвонил.

— Алло, — раздался в трубке дребезжащий, очень старый голос.

— Добрый вечер, — Сергей Николаевич вдруг почувствовал, что задыхается, как мальчишка на первом свидании. — Я по объявлению. У вас пластинки… зарубежные. Брамс, Бах… и Малер?

— Молодой человек, вас плохо слышно. Но кажется вы интересуетесь пластинками?

— Да-да, все так.

— Превосходно, голубчик, — старик на том конце, кажется, обрадовался. — Брата моего коллекция. Была. Я в силу своих скромных способностей в музыке не сильно разбираюсь. Но да, конверт с Малером там точно был. Ну, в музыке. Вы приезжайте. Посмотрите сами.

— Конечно, но я из Подмосковья. Сразу вот так будет не просто, но я обязательно приеду. Можете пока не продавать Малера?

— Хорошо, уважаемый, три дня я его поддержу. Может и больше, если желающих не будет. Но потом, извините. Очень уж на старости лет тело тянется к земным радостям. И вот икры уже лет двадцать не ел черной.

— Договорились, — дрожащей рукой Сергей Николаевич с третьего раза положил трубку на место. А потом сел на пуфик в прихожей и смотрел на потрескавшийся потолок. Внутри все пело, но пело тревожно, потому что следом за радостью пришла паника. Икра. Где он ее возьмет? Да что там — где, он ее не то что в магазинах, но даже на коммерческом рынке, толком не видел.

Размышления прервал настойчивый звонок в дверь. Три коротких, два длинных — Петрович.

Сергей Николаевич открыл, и друг шагнул через порог, неся в руках пакет с чем-то круглым и тяжелым.

— Принимай гостинцы, — прогудел Петрович, скидывая пропахшую соляркой куртку прямо на вешалку. — Хлеб из Ростова притаранил. Настоящий, не то шо ваш из магазина. А енто… — он вытащил из пакета банку, — рябчики в собственном соку. Местному генералу помог, так он угостил. Вкуснющие, заразы.

Сергей Николаевич кивнул рассеянно, не глядя, словно до конца не понимаю, что в прихожей он уже не один. Потом вдруг схватил Петровича за рукав.

— Петрович, — сказал Сергей Николаевич, готовый уже позвать друга по имени, если б только имя помнил. — У меня… В общем, вопрос жизни и смерти.

— Я те покажу смерти, ядрена кочерыжка, — выпалил Петрович и подошел вплотную к другу. — Надеюсь помирать не собрался?

— Да ну что ты, — покачал головой Сергей Николаевич и выложил все: про объявление, про Малера, про икру.

Петрович слушал молча, на удивление даже не перебивая. Несколько раз он порывался что-то сказать, но, взглянув на воодушевленного Сергея Николаевича, сразу замолкал.

— Ты это… — осторожно начал Петрович, когда друг закончил свою тираду. — Вопщем, вижу, что вопрос жизни и смерти. Ты, видать, головой-то поушибся и тапереча в психушку хочешь? Какая, едрена вошь, икра? Да еще за какого-то Мюллера?!

— Малера! — инстинктивно поправил Сергей Николаевич и осёкся, но тут же взял себя в руки и с напором пошел в атаку. — Петрович, это же не просто пластинка. Это… как тебе объяснить… Одно из удивительнейших произведений. Первая симфония с песнями.

Петрович поморщился.

— Дело хорошее, но я вот больше песни без симфоний люблю. И что там этот твой немец насочинял?

— Австриец, — снова поправил Сергей Николаевич. — Про очень, очень многое он написал музыку. Но вот «Песнь Земли». Это про жизнь. Про то, что она кончается. Про осень, про увядание. Но такое… там такая красота, Петрович, что смерть перестает быть страшной. Она становится частью чего-то большего.

— Не, ну точно мозгами двинулся, — покачал головой Петрович. — Ты уж мне лучше скажи, где мы икру енту возьмем?

— В Москве купим, — уверенно произнес Сергей Николаевич, с радостью отметив, что друг уже не обвиняет его и не отрицает саму необходимость доставать икру.

— Ага, вот так прямиком она и дожидается тебя и твою пенсию. Не, ну может чутка тебе на пенсию и отсыпят. Икринки две, от силы три. Ладно, не грусти, бухгалтерия. Есть у меня мыслишка одна. Есть у меня один кореш. В Астрахани. На рыбзаводе работал. Должен он мне уже лет десять как. Прилично должен. Поедем?

Сергей Николаевич поднял на друга глаза. В них было что-то такое, от чего Петрович почувствовал себя главным инженером проекта под названием «Спасение бухгалтера».

— Ты согласен? — спросил Сергей Николаевич шепотом.

— Ехать тысячу до Астрахани на моей старенькой Ниве, чтобы взять долг икрой, а потом рвануть в Ленинград и отдать это все за какие-то пластинки? — выпалил Петрович. — Куда я денусь… Денег у нас — кот наплакал. Но я знаю несколько забегаловок на трассе, где хозяева подсобят. Вон ты трубу только свою возьми. Будешь им там пионерские трели выводить, может ностальгия их проймет и раскошелятся.

— Хорошо.

— Ну вот и славно. Только без этих… — Петрович пошевелил пальцами в воздухе, — без филармоний с консерваториями. Играй попроще. Чтоб под пиво и котлеты.

Сергея Николаевича на мгновения обдала обида за всю классическую музыку, но он тут же вспомнил о Малере, о философии «Песни о Земле», призывающей не сопротивляться неизбежному, и согласился, улыбаясь.

***

Выехали через два дня, как только Петрович привел в нормальное состояние свою Ниву. Впрочем, Сергей Николаевич считал, что до нормального вида ей еще очень далеко.

Нива у Петровича была старенькая, рыжая от ржавчины, с сиденьями, которые помнили еще первого хозяина — какого-то геолога. Все бы ничего, да только в эту поездку Петрович с заядлым упорством ставил только одну кассету. Когда она заканчивалась, то он переворачивал её и запускал с другой стороны. От «Ласкового мая», «Миража» и еще чего-то современного (перепутать названия этого «чего-то» для Сергея Николаевича было куда проще, чем для Петровича — запутаться в Шумане и Шуберте), ему стало не по себе на пятый час дороги. Причём Петрович, несмотря на робкие просьбы друга, магнитолу не выключал, ссылаясь на то, что в дороге «надо ритмичное, а то уснешь за баранкой». Сергей Николаевич страдал, но терпел. Мечта о «Песне Земли» перевешивала все.

За Подмосковьем пошли поля, потом леса, потом опять поля. На первой же заправке Петрович залил полный бак, посмотрел на счетчик и сказал:

— Все. Дальше — экономия. Ночевать будем в машине. Кормиться — в кафе за счет выступлений.

И в тот же вечер они заехали в придорожное кафе со странным названием «На дорожку». Хозяин, толстый, краснолицый мужчина в заляпанном фартуке хлопнул по плечу Петровича, а потом уставился на Сергея Николаевича с трубой. Тот неловко топтался на пороге

— Это что за крендель? — нахмурился толстяк

— Это, — важно сказал Петрович, — мой друг, заслуженный, между прочим. Впрочем, откуда тебе понять. В общем, он в турне на юг едет. Даст концерт для твоих гостей. Недорого. По рукам?

— Лады!

Сергей Николаевич покраснел до корней волос, но вышел на некое подобие сцены. Десятка два дальнобойщиков, курящих за столами, уставились на него.

Сперва Сергей Николаевич сыграл что-то из Глинки. Посетители в кафе слушали на удивление вежливо, но…

— Едрить, чего ж ты без огонька играешь? — прошептал басом Петрович другу на ухо. — Давай что-то повеселее! Или более известное.

Сергей Николаевич кивнул, стиснул зубы, выдохнул и заиграл «Подмосковные вечера». Потом — «Смуглянку». Зал оживал. И когда очередь дошла до «Мурки», кафе преобразилось. Возгласы одобрения, гул. Пальцы Сергея Николаевича, вдруг вспомнили молодость, и труба запела, залихватски и грустно одновременно.

В конце вечера хозяин выдал им горячих котлет, чайник чая и денег, которых как раз хватало на бензин до Астрахани. Петрович светился от радости, а Сергей Николаевич весь вечер сидел пунцовый, готовый провалиться сквозь землю от стыда.

— Петрович, — сказал он, когда они укладывались спать в Ниве, — я всю жизнь балансы сводил. А теперь «Мурку» играю. И ради чего? Ради килограмма икры. Позор.

— А ради Мюллера? — спросил Петрович.

Сергей Николаевич замолчал. Потом кивнул.

— Ради Малера — могу даже «Мурку».

Ночью ему приснился сон. Будто он стоит на краю огромного обрыва, уходящего в бесконечность, а над ней звучит музыка. Не траурный марш, нет — что-то просветленное, как будто сам воздух поет. И чей-то голос, кажется некой дамы из консерватории, что вещала как-то перед концертом, а может это просто доносились до него отголоски неизменной истины Вселенной:

— Бенджамин Бриттен, великий английский композитор, заслушал пластинку с «Песней Земли» до скрипа. Настолько он был впечатлен музыкой, которая может сделать прекрасным всё: одиночество, смерть и вечно безнадежную, никогда не удовлетворенную любовь.

Сергей Николаевич проснулся с мокрыми щеками. Кажется, он плакал во сне от восхищения. Петрович храпел на соседнем сиденье. За окном занимался рассвет, дарящий новые надежды.

***

Первый раз Нива заглохла под Рязанью — полетел трамблер, затем задымилась под Тамбовом — лопнул шланг радиатора, и категорически отказалась заводиться уже где-то под Волгоградом, когда до Астрахани оставалось километров триста. Петрович матерился так, что Сергей Николаевич впервые в жизни пожалел, что у него нет карандаша и бумаги — сбором народных высказываний он никогда не увлекался, но тут пропадал целый пласт фольклорно-народного творчества.

Впрочем, Петрович мог не только материться. Трамблер почистил ножом, шланг замотал изолентой, а под Волгоградом выяснилось, что бензонасос — просто засорился. Пока Петрович копался в моторе, Сергей Николаевич сидел на обочине и смотрел на бесконечную степь. И вдруг ему почудилось: ветер свистит не просто так, а в ритме. Ба-бам-бам-бам— как деревянный молот из Шестой симфонии Малера. Инструмент, что он сам придумал и воплотил. Инструмент, что олицетворял удар судьбы. Неотвратимый и тяжелый.

— Петрович, — тихо сказал Сергей Николаевич, — а что, если мы не доедем?

— Не боись, бухгалтерия, — буркнул Петрович из-под капота. — Я половину Союза на этой таратайке проехал, пока ты свои балансы сверял. Не подведет. Вот только чутка подрихтуем и дальше полетим.

На третьи сутки, проголодавшиеся и бесконечно уставшие, они въехали в Астрахань. Город встретил их запахом рыбы, волжской воды и дешевым разливным пивом.

Славик, друг Петровича, оказался сухоньким мужичком с хитрыми глазами. Его руки, казалось пропахли рыбьим жиром насквозь.

— Петрович, — сказал Славик, когда они выпили по стопке. — Про долг я помню. Но икры — нет. Вот раньше она чья была? Моя. То есть государственная. А теперь вся серьезными людьми контролируется. Гхм, братвой.

Петрович нахмурился.

— Славик, вот ты ж скажи-ка, сколько лет уже должен?

— Ну, точно не помню. А что?

— Да не, енто не так и важно. Главное ж: я помню то, что этим твоим сурьезным людям будет не очень по нраву. Оно тебе надо, чтоб они узнали?

— Ты чего сразу старое вспоминаешь, — вздохнул тот и замахал руками. — Кто старое помянет, тому глаз долой.

— А кто забудет, тому два, — нахмурился Петрович и начал закатывать рукав на левой руке.

— Погоди ты, погоди. Знаешь. Есть один вариант. Но ты цены видал? Твоего долга максимум на триста грамм хватит.

Петрович только пожал плечами и закатал рукав на правой руке.

— Да погоди ты, — скривился Славик. — Ну, с учетом скидки и времени, пусть на пятьсот. От силы шестьсот.

— А мне кило нужно. Лучше кило двести, — произнес Петрович, глядя на приятеля исподлобья.

— Ладно, восемьсот грамм, если по самой оптовой цене. Есть у меня ящик припасенный, как раз двенадцать банок стограммовых. Настоящая икра, черная, паюсная.

— Дык, сразу бы так, — взбодрился Петрович. — Но нам нужно кило двести. И еще…

— Ладно, — тут же перебил его Славик, — за икру сверх долга разберете мне сарай на огороде. Доски там, железо. Аккуратненько все сложите, место расчистите. Сам не могу — спина уже не та. А вы ребята погляжу здоровые, раз до сюда добрались.

Петрович хотел видимо возразить, что он, между прочим, дальнобойщик, а не грузчик, но Сергей Николаевич его опередил:

— Мы согласны.

— И бак бензину! — вставил Петрович. — А то мотайся тут понимаешь тудой-сюдой.

Сарай разбирали всего три часа, зато на сорокаградусной жаре. Петрович зверел, ругался на Славика, на Малера, на икру, на всю прошлую власть и постсоветскую действительность. Сергей Николаевич молча таскал доски, сверял их количество (привычка — никуда не денешься) и думал о том, что вот эти гвозди, которые он сейчас выдергивает из прогнивших досок, — это и есть его «Песнь о Земле». Маленькое унижение, маленькое страдание, маленькая победа.

— Знаешь, Петрович, — сказал он. — Малер написал свою необычную симфонию, между прочим, первую симфонию с песнями, когда его постигли три самых больших удара в жизни.

— Да хоть четыре, — проворчал Петрович. — Меня тут из-за него уже скоро солнечный удар хватит.

Когда коробка с банками икры — в меру тяжела и долгожданная, — оказалась в руках, Сергей Николаевич заплакал. В третий раз за взрослую жизнь. И впервые по случаю, не связанному со смертью.

— Уф, теперь в Ленинград, за твоим австрийцем? — прохрипел Петрович, вытирая пот.

— В Пете… — начал было Сергей Николаевич, но взглянув на Петровича, решил не поправлять. — Ты готов меня прям туда отвезти?

— Не, ну ты думаешь, я теперь кину тебя на полпути? — хмыкнул Петрович. — Вот только ты на трубе будешь теперь дудеть каждый вечер, и то, что скажут. И без своих этих Бахов-Бабахов.

***

Обратная дорога оказалась еще сложнее. Икра ехала в багажнике, закутанная в два одеяла и засунутая между запасным колесом и ящиком с инструментами, чтобы случайно ее не увидели гаишники или еще какие-то зоркие сограждане, охочие до чужой собственности. А потерять икру теперь значило потерять Малера.

Сергею Николаевичу казалось, что само небо над ними сгущается от напряжения. Но обошлось. Они въехали в Санкт-Петербург на рассвете, когда город только проснулся, и нашли нужный адрес — сталинскую многоэтажку в районе Московской.

— Вот этот дом? — спросил Петрович. — Стенки облезлые какие-то, а в подъезде поди кошаками воняет?

— В парадной, — поправил Сергей Николаевич и снова проверил адрес, записанный в блокноте. — Да, этот дом.

Старик открыл сразу. Он был совсем древним — лет на тридцать старше Сергея Николаевича, с белыми, как пух, волосами и трясущимися руками. Но глаза — живые, молодые.

— Проходите, любезные вы мои, — сказал он. — Вот они, ваши пластинки. Вот здесь, родимые.

Он показал на коробку — обычную картонную коробку из-под телевизора, набитую пластинками в конвертах.

— А чевой-то конверты покорябанные такие, — нахмурился Петрович достав один из них наугад.

— Не серчайте, молодой человек, — развел руками старик и показал на потолок, где красовались огромные рыжие и темные пятна. Петрович даже кажется слегка опешил, кем-кем, а вот молодым человеком его уже очень давно не называли. — Лет десять назад, еще при Леониде Ильиче, у соседей сверху пожар был. Настоящее светопреставление. Как тушили, как тушили. Ох, и слаженно, ох и красиво. Даже в какой-то степени изящно.

— Какой тушили? Пластинки чего такие, спрашиваю? Не кондиция ж, — затряс волнистным конвертом Петрович перед морщинистым лицом старика.

— Молодой человек, не кипятесь вы, как мой старый чайник, — произнес совершенно спокойно старик и поправил очки. — Ох, как тушили, как тушили. Залили нас так, что настоящий потоп. Брата тогда не было. Супруга его про пластинки сперва забыла, потом уже занялась ими. Из конвертов доставала, сушила. Все комнаты и коридоры ими заняла. Вот тогда со многих этикетки слезли. Пока она всем этим занималась, часть еще поломать умудрилась.

— И что же она не боялась, что брат заметит? — вмешался в монолог Сергей Николаевич.

— Да это он её пуще огня боялся. К тому же, она мне так и сказала: помалкивай, дескать, а Василий наш все равно больше копит, чем слушает, если штук десять пропадут, так не заметит.

— Настоящий коллекционер заметит, — засомневался Сергей Николаевич. — По количеству, толщине стопки.

— Так и она, любезнейший, с хитрецой была. В общем…

— За такой товар икры не дадим, — сказал Петрович и собрался к выходу.

— Так в отличном состоянии я бы, молодой человек, и не килограмм бы попросил, — улыбнулся старик, а Сергей Николаевич уже опустился на корточки, и стал просматривать конверты с пластинками.

— Не страшно, Петрович, — только прошептал он. — Вода пластинки не испортит. Искусство вечно.

Последнее он решил добавить для красного словца, находясь под впечатлением от увиденного в коллекции. Брамс, Шопен, Бах, Шуберт, Вагнер. Не просто «Мелодия» или какие-то случайные издания. Нет, большая часть — американские пластинки с оркестром Метрополитена, были и записи Венской оперы, да еще много чего из-за чего иной коллекционер бы локти кусал. По скромным подсчетам, там только несколько редких пластинок Баха стоили бы как полугодовая пенсия Сергея Николаевича.

Он выдохнул и снова начала искать то, ради чего приехал, нервно перебирая конверт за конвертом.

— А где Малер? — спросил наконец Сергей Николаевич срывающимся голосом.

— А в середине, наверное. Или внизу. Не помню. Вы смотрите, смотрите.

Но Сергей Николаевич и так смотрел. Руки уже начали трястись, а взгляд стал таким жалобным, что Петрович, отодвинул коробку с икрой от старика и сказал:

— Нет Мюллера — нет икры.

Тот даже не успел пожать плечами, как Сергей Николаевич воскликнул:

— Нашел! Нашел!

Он достал старый, чуть помятый на уголках конверт с пластинкой с той самой надписью, что была в объявлении.

— Вот видите, молодой человек. «А вы волновались», — улыбнулся старик и протянул руки к ящику. — Позволите?

Петрович вздохнул и поставил ящик на стол. Старик взял баночку из ящика с икрой, покрутил в руках, прищурился, даже понюхал. Потом кивнул:

— Хорошая должно быть. Давно такой не ел. Спасибо.

Сергей Николаевич вдруг выпрямился. Внутри него что-то щелкнуло — не радикулит, а то, что есть у каждого человека, но порой спит беспробудным сном — совесть. С одной стороны, до дрожи в уже немолодых коленках, хотелось заполучить эту коллекцию. С другой, быть может старик не понимает ценности этих в своем роде уникальных пластинок. Такой коллекции быть может ни у кого во всем Союзе не было.

— Послушайте, — сказал он, думая даже не о стоимости где-нибудь среди коллекционеров, а о том, какие редкие записи тут. — А вам не жалко? Я про коллекцию. Вы уверены, что хотите обменять ее на икру? Может, вы не понимаете, что́ у вас здесь?

Петрович схватил Сергея Николаевича за плечо:

— Ты чевой-то? Совсем, сдурел?! Мы ж через полстраны ехали! И чевой-то тут уникального, этих твоих Бахов кто только не играл!

— Играть играли, да не так. В том и ценность пластинок определенных оркестров и годов издания. Не каждый может раскрыть всю полноту звучания, — начал было Сергей Николаевич спорить с другом, но тут же осекся, посмотрев на старика — хозяина коллекции. Тот только улыбался. Улыбка у была грустная, но без горечи.

— Милый вы человек, — сказал он. — Спасибо за заботу. Но я ведь кого только не слушал. Вживую. В консерватории и нашей филармонии. В Большом зале. И Брамса, и Брукнера, и Шуберта. И Малера тоже. Это брат собирал — он помешан был на редких пластинках. А я больше живую музыку люблю. И, признаться, икру. В моем возрасте уже пластинки не нужны. Мне бы напоследок, скажем так, погулять. Так что, любезные мои, давайте меняться, и всем радость будет.

Сергей Николаевич взял коробку. Взял молча, потому что слова кончились. Ему снова захотелось плакать, и снова от счастья.

***

Добравшись до своей квартиры в пятиэтажке, Сергей Николаевич не стал сразу доставать пластинки из коробки. Внутри все трепетало, но ему хотелось прочувствовать каждую минуту, каждое мгновение, подготовить кульминацию и грядущую эйфорию. Он поставил её в самое центральное место квартиры — прямиком к телевизору. Затем размеренно, будто и не терзался желанием поставить пластинку, заварил цикорий, снял кружевную салфетку с проигрывателя и сел дожидаться Петровича. Тот пришел через полчаса с бутылкой портвейна и батоном.

— Ну давай, — сказал Петрович, наливая портвейн. — Я вот тут пару банок для нас еще припас икорки.

— Сейчас масла принесу и тарелки.

Когда все было уже готово, Сергей Николаевич находил одно за одним какое-то дело. То принести еще глубокую тарелку, чтобы переложить остатки икры из банки, то поправить шторы.

— Ты это, врубай уже своего Мюллера, — сказал Петрович. — А то трясешься уже весь вечер, а коробка пылится.

— Боюсь, — признался Сергей Николаевич.

— Чево?

— Не знаю. Это же такой момент. А вдруг что-то не так пойдет?

Петрович посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом встал, подошел к коробке, вытащил первую пластинку — Штраус, «Так говорил Заратустра». Вторую — Брукнер, Седьмая. Третью — Брамс, Четвертая. Следующей оказался Малер.

Петрович достал пластинку.

— Что-то на ней этикетка совсем слезла, видать из-за потопа, как старик говорил.

Сергей Николаевич только нервно махнул рукой. В секунде от кульминации ему уже было все равно на внешний вид, главное содержание.

Петрович пожал плечами и водрузил на диск проигрывателя, включил его и опустил иголку.

Легкое шипение прервали первые аккорды и тут всю комнату заполнил энергичный голос Ларисы Мондрус.

— Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз, — звучало из проигрывателя.

— Странный какой-то… Мюллер, — почесал затылок Петрович.

Сергей Николаевич сидел бледный, как мел, и крутил в руках очки.

— П-п-попробуй на другой стороне, — в отчаянии сказал он, понимая, что вряд ли там будет что-то не из советской эстрады. Так и оказалось.

— Это не «Песнь Земли», Петрович, — сказал Сергей Николаевич чужим голосом и обмяк. — Все насмарку.

Петрович выругался так, что соседка сверху, должно быть, подпрыгнула от удивления.

— Так я и знал! — заорал он. — Старый пень! Тьфу! Обманул! И ради чего мы в Астрахань тащились? Ради чего икру отдавали?! Я ему…

Сергей Николаевич подскочил к ящику и доставал трясущимися руками одну за одной пластинки из конвертов. Читал надписи, откладывал в сторону.

— Последняя, — вздохнул он и осел на пол. — Нет его…

— Ну всё, кирдык тебе старикашка, — выругался Петрович.

— Не надо, — тихо сказал Сергей Николаевич. — Он же говорил, что потоп был. Видимо жена брата как раз Малера и повредила.

— Ага, а чтоб не заметил, этикеточку-то убрала и подсунула обычную пластинку, — забасил гневно Петрович.

— Может и так, да как старик мог-то знать. Видимо Малер уже лет десять как канул в Лету. Недостижимая мечта. Извини…

Он опустил голову на руки и задрожал. Петрович метнулся к аптечке, которую, как уже знал, Сергей Николаевич хранил в серванте. Накапал другу корвалола и сел рядом.

— Ну, не переживай, а? — попытался успокоить его Петрович. — Когда б мы так вот рванули куда-то? Это ж прям приключение на старости лет.

— Безумная авантюра, — ухмыльнулся Сергей Николаевич и выпил вторую ложку корвалола.

— Слухай, забери мои пластинки хоть все. Мне вон Йозеф — чех, дарил пару лет назад какие-то, когда я по Европе мотался. Не переживай, не «Мелодия». Я в рейсе был, в Европе. Он говорит: «Петрович, это великая музыка. Обязательно послушай». Ага, великая. Я привез, поставил на даче… Ну, орут там непонятно что. Чуть всех соседей не распугал.

Сергей Николаевич поднял голову. Глаза его были пустыми.

— Петрович, не надо. Хватит.

— Так, давай-ка на диван забирайся, ложись и жди! — помог встать другу Петрович и пошел к выходу. — Я быстро. Все пластинки его притащу. Всяк веселее.

Он убежал, хлопнув дверью. Сергей Николаевич остался один. Встал, открыл окно. Улица готовилась ко сну — фонари тускло горели апельсиновым светом, где-то лаяла собака, пахло бензином и листвой. Ему вдруг вспомнились слова, которые он прочитал где-то в журнале «Музыкальная жизнь» еще в советское время: «Малер — это не просто композитор, — писал Томас Манн. — В его музыке воплотилась самая чистая воля эпохи. Воля к жизни через смерть, к радости, через страдание».

Сергею Николаевичу всегда казалось, что это красивые, немного пафосные и все же слегка пустые слова. А сейчас он понял: нет, не пустые. Вот она, воля эпохи — ползти через полстраны на пыхтящей Ниве, разбирать чужие сараи, играть Мурку в придорожных кафе, обменивать банки икры на ящик пластинок, в котором нет того, что нужно. И все равно — идти дальше. Потому что мечта не терпит жалости к себе.

Вернулся Петрович через полчаса, запыхавшийся, с пачкой пыльных пластинок в руках. На части конверты были самодельные.

Сергей Николаевич попытался было встать с дивана, но Петрович жестом остановил его и разложил на полу пластинки.

— Выбирай, любую!

— Спасибо, — только и сказал Сергей Николаевич, все же его друг сделал столько для него, что сложно даже представить. Зачем же обижать его неуважением, пускай радуется тому, что принес пластинки.

Но тут взгляд Сергея Николаевича остановился на одном из самодельных конвертов, где было написано что-то непонятное размашистым почерком. В груди кольнуло, в этих каракулях было что-то знакомое. Неужели?

— Давай вот эту поставим, — показал Сергей Николаевич на этот конверт.

— Ща поглядим, что там внутрях, — подмигнул ему Петрович, очевидно, довольный, что друг принял его подарок.

— Не надо смотреть, — замотал головой Сергей Николаевич. — Уж лучше оттяну горесть разочарования. Просто поставь. А может даже и не ставь вовсе.

— Погодь, — жестом остановил его Петрович и подошел к проигрывателю. Достал диск из самодельного конверта, сдул пыль, провел пальцем по глянцу винила.

— На английском что-то, поди разбери, — скривился Петрович, пытаясь всмотреться без очков в надпись на пластинке.

Потом поставил ее на проигрыватель. Осторожно опустил иглу.

Раздалось шипение. Мерное, тихое, едва слышное. И тут, вдруг, мир взорвался.

Запел тенор — высоко, тревожно, как будто стоял на вершине горы и прощался с солнцем. Это была не просто музыка, это была жизнь, которая говорила на языке, понятном без слов. Боль, восторг, ужас, нежность — всё сразу, в одном аккорде.

Петрович сел на табуретку, слушал минут пять, потом осторожно спросил:

— И о чем это они? Грустит о чем-то? Похоже на твоего австрийца?

Сергей Николаевич не ответил. Он слушал. Сквозь шорох иглы, сквозь легкое потрескивание старого винила — а пластинка была совсем не молодой, знала чьи-то руки, чужое страдания и счастье — пробивался голос. Не просто голос певца, а голос всего, что было: молодости, утрат, надежд, которые не сбылись, и любви, которая не кончилась, а просто стала другой.

— Петрович, — наконец сказал он, когда первая песня затихла и патефон зашипел паузой. — Ты знаешь, что сказал Шостакович? Когда его спросили, какую музыку он взял бы на необитаемый остров?

— Без понятия. Я бы на этот остров взял бы тушенки и инструменту чемодан.

— Он назвал «Песнь о Земле». И именно её мы сейчас слушаем.

— Так это что же, тот самый Мюллер твой!?

— Да, — улыбнулся Сергей Николаевич грустно и нежно, погружаясь в воспоминания и мысли. — Малер, симфонический оркестр под управлением Берстайна. Его интерпретацию невозможно перепутать ни с чем.

Петрович помолчал. Потом медленно, будто нехотя, кивнул.

— Знаешь, — сказал он. — Может и прав твой Шостакович. Только остров — он же не обязательно необитаемый должен быть. Вон у тебя, например, я есть. А у меня — ты. И икра, между прочим, тоже ведь была знатная. Хорошо, что пару банок сохранить удалось.

Сергей Николаевич засмеялся. В первый раз за последнюю неделю — не нервно и не горько, а легко и непринужденно.

За окном совсем стемнело. В хрущевке на окраине городка играл Малер. Два пожилых человека сидели и слушали, как умирает осень, как прощаются с горами, как вино в кубке превращается в звездную пыль.

— Петрович, — сказал Сергей Николаевич, когда стихли последние звуки мелодии. — Спасибо тебе.

— За Малера этого? Тьфу бы на него!

— Нет… то есть да, за Малера — тоже. Но ещё — за то, что поверил.

Петрович крякнул и погладил лысину.

— Вот что, — сказал он. — Давай-ка договоримся. Следующая поездка за мечтой — на юга, к морю. И без этих… твоих Малеров с Мюллерами, а с нормальной музыкой, как в моей Ниве.

Сергей Николаевич засмеялся, и Петрович через пару секунд тоже.

А пластинка все крутилась — по инерции, на выключенном патефоне. Тихо-тихо, почти неслышно. Как будто сама Земля пела им свою древнюю, бесконечно грустную и бесконечно прекрасную песнь.

— Петрович, — сказал Сергей Николаевич. — А давай еще раз поставим? Сначала?

— Давай, — кивнул Петрович. — Только потом, чур, «Проснись и пой» включим. Для балансу.

— Для баланса — можно, — согласился Сергей Николаевич, все же бухгалтерские привычки они такие, баланс любят.

Игла легла на виниловый диск. И мир, который еще недавно казался таким маленьким и серым, вдруг раздвинулся до самого края Земли. До той черты, где музыка встречается с тишиной, а жизнь — с вечностью. Но не для того, чтобы кончиться, завершиться и уйти в небытие, а наоборот, чтобы начаться вновь.