Паладин

Келья, она же каменный мешок без окон — четыре гулких, отражающихся от потолка, шага в длину и три в ширину. Соломенный матрас, тёплое одеяло и предмет роскоши — подушка. Добротная дверь с засовом на внутренней стороне, чтобы не смущать неофитов видом дремлющего старшего брата. Пимен, он же старший брат, наставник и паладин одновременно, возлежал на койке, ощущая упирающиеся в спину доски. Он устал, болела каждая косточка, суставы и, в особенности, колено, прокушенное ведьминым псом лет десять назад. И всё же это было удовольствие — просто лежать, без цели, ощущения, что надо идти. Почти запретное наслаждение для паладина.

В дверь аккуратно постучали. Пимен скривился, привставая на локтях. Локти тоже болели. Плоть буквально стонала, желая вернуться на эту жёсткую, недружелюбную, но всё же кровать.

— Открыто!

Из коридора пролился свет. Сощурившись, Пимен разглядел паренька лет пятнадцати с лампадой в руке. Худая шея, бритые виски и светлая чёлка. Наверняка содомит, слишком он миловидный для монастыря. Прижимает его какой-нибудь старший брат в тёмном уголке. Ведь перед Уставом все равны, а так происхождение влияет. Пимен из семьи колонов, для него всё всерьёз, если целибат, то до последнего вздоха. Если и нарушить, то разве что с таким же, как и он в прошлом бессловесным послушником или певчим-кастратом. А родила бы его подстилка магнатская, были бы и бабы, причём что из приличного общества, что шлюхи за пять медяков, а то и за ломоть хлеба. Откуда эти гнусные мысли? Наваждение Быка.

— Наставник, вас вызывает Его Преосвященство, — проговорил паренёк и потупил глазки. Точно содомит! У содомита всё сложится, а Пимен так и останется мальчиком на побегушках. Будет и дальше жить в конуре, лабиринте подземных ходов, склепов с мощами, надгробных плит, отполированных губами паломников… Он уже не представлял иную жизнь.

— Иду!

Внутри клокотала ярость и… ненависть? Неужели он пал? Поддался Быку? Неужели возненавидел братьев?

Его Преосвященство, как и другие святые отцы, встаёт ни свет ни заря, возносит хвалу Убийце Быка и клянётся в верности. Читает проповедь мирянам, где грозит загробными карами женолюбцам, мужеложцам, ворам и лжецам. Отпускает грехи этим самым женолюбцам и прочим за монету, причём с каждого по возможностям. Глупо от бедняка ожидать серебра, такой если и расщедрится, то разве что с горя — за упокой единственного сына. А вот три медяка — честная цена, как за самую дешёвую шлюху, старую такую, без половины зубов и с вислыми, как уши спаниеля, грудями. Вечером, если дотерпит, святой отец заманит в свою келью этого паренька… Когда-нибудь паренёк дорастёт до аббата или епископа, и Пимен будет целовать ему кольцо и клясться в верности.

Снова наваждение Быка. Бык — это звериное начало, первородный хаос, материя без воли, замысла, цели… Нет, Пимен выше этого, он стерпит, выдюжит!

Со стороны крепость, она же монастырь святого Амвросия, могла показаться лабиринтом. Не таким лабиринтом как в императорском дворце — из аккуратно постриженного вечнозелёного кустарника, и чтобы бледнокожие дамы прогуливались с зонтиками, в облегающих платьицах, напудренные, пахучие… и кавалеры, готовые броситься на помощь, вывести, даже если и не знают куда. Нет, монастырь походил на лабиринт из древней сказки про Быка, где стены и тьма. Ни хрена не слышно, разве что отзвуки шагов, сопение и кап-кап, где-то протекает, что-то сочится. Воняет, но и не мудрено. Ведь до отхожей дырки идти и идти, а здесь темно, сделал дело и готово. Чего стесняться? Перед взором Убийцы Быка все словно дети маленькие, голенькие как птички, собачки. Где хочу пописаю, где хочу покакаю.

Пимен любил и ненавидел монастырь. Ненавидел за тусклый свет, сквозняки, шорохи, чёрную плесень, скученность и в то же время безграничное одиночество. Любил, в принципе, за тоже самое — и солнце не слепит, а в келье, задвинув засов, можно отгородиться от зла. От лицемерных святош, блаженных, аристократов, дураков. Обычно он лежал на спине и бездумно рассматривал потолок, утопающий во тьме. Здесь он не боялся тьмы, пусть даже в ней таился Зверь.

— В ногах правды нет, — с порога бросил епископ и отвернулся к бумагам на столе. Груды свитков, покрытых тайнописью, в основном, жалобы и доносы.

Пимен с благодарностью во взгляде рухнул на стул. Годы брали своё, он устал и хотел обратно в келью.

— Ты только что вернулся из дворца, — пробормотал епископ, не отрываясь от чтения. — И как там? Есть что-то добавить сверх отчёта?

О чём рассказать? Об императоре, мечтающем вернуть мужскую силу? Как он втирает бычье семя в кожу и пьёт грудное молоко? Пригрел вокруг себя колдунов? Переложил дела на фаворитов? Как императрица — мегера, старая ведьма — до сих пор считает себя непосредственной девочкой? О наследнике с язвами на члене?

— Нет, владыка.

— Ты нужен мне снова и снова, — признался епископ и отложил бумаги. Он стянул с пальца перстень и протянул вместе с верительной грамотой. — А знаешь почему?

Пимен кивнул. Конечно, знал. Не потому, что умнее других паладинов или сильнее. Он не блистал способностями. А потому что верен и никогда не сдаётся. Верен не лично епископу, они приходят и уходят, а самой идее.

— Тогда мне не надо говорить, что на севере всё плохо. Возможно, там объявились жрицы… Что бы ни случилось — не играй в героя! Обеспечь безопасность ценностям монастыря и возвращайся. Если есть надежда — разберись! Перстень даст неограниченные полномочия, но… сам знаешь, как часто этого недостаточно. Почитай бумаги на досуге, если не разучился. Дам тебе одного паренька, мало ли, вдруг перспективный, присмотрись. А теперь иди!

Хороший епископ человек, но вот мальчиков любит. Древние, мол, заповедовали отбирать ученика и через семя передавать знания. Пимен вздрогнул от отвращения. Он бы собрал все книги, да и сжёг. Ничего человеку не надо, всё есть от рождения, а чего нет — записано в Писании, правда, на таком мудрёном языке, что единицы осилят. А большинство священников рассказывают с чужих слов. Но даже в этих словах весь свет мира. Материя — обитель Быка, грязь, животное начало. А в Писании мудрость духовная, красота формулировок. Его любимое правило священной войны — «убивай всех! Убийца Быка отличит своих!» И то правда, посмотришь на иного ребёночка, такой чистый, невинный. А ведь и в нём может проклюнуться Зверь. Насильником вырастет или хулителем Церкви. Да и зачем тратить годы на просеивание зёрен от плевел, когда проще заколоть? И всё же, несмотря на мальчиков, епископ человек культуры, духовный, а Пимен паладин, боевой пёс, оружие. Убивает не меч, убивает рука.

Пимен вернулся в келью и задвинул засов. Лежал, вспоминая посвящение. В те времена оно было настоящим, волнующим и бесконечно опасным. Братья остались наверху, а он по извилистой лестнице спустился во тьму. В вечной ночи ревел Зверь, скрёб копытом, гулко задевал рогами стену. Кинжал казался игрушечным на фоне быка. Бык наклонил голову, почуяв противника, и рванул с места. Уход влево, боковой укол. Обжигающие капли крови на руке. Рёв заложил уши. Он не умел убивать, брал злостью, торопился, порезался собственным лезвием. Внезапно подвал озарился лампадами в руках братьев. Его опоили вином, смешанным с кровью, и благословили. Он — молокосос, коровья лепёшка, отродье колона — получил имя…

 

Даже в старые времена, когда паладинов было раз, два и обчёлся, они отличались. Кто странствующий одиночка, а кто без эскорта в полсотни всадников даже на собственную виллу не поедет. Сейчас паладинов как грязи после дождя, на всех быков не хватит и испытание упростили. Заводили в подвал, подставляли нож к горлу и сердцу, окропляли куриной кровью, а то и вовсе водой, и принимали клятву. Раньше паладин это вроде как навсегда, а теперь лишь старт для карьеры. Отслужил пять лет, принял обеты и вот ты уже священник с собственным приходом или, если дуболом, офицер в армии. Ну, а совсем дураки вроде Пимена, так и остаются в сорок лет мальчиками на побегушках. Озлобленными, надо сказать, мальчиками.

— У тебя имя есть? — спросил Пимен. Он злился, что ему подсунули того малолетнего содомита.

— Нет, господин.

Кандидат — мелкий и тощий мальчишка, наверное, деревенское дерьмо, хотя нет, слишком худосочный, но точно не патриций, иначе бы не доверили. С таких пылинки сдувают. Горожанин! Ехал, сгорбившись, напряжённый и излишне тянул поводья.

— Ну, а мать как звала? Или ребята во дворе?

Вопрос слишком личный. Каждый знает, что, вызнав имя, можно похитить душу.

— Никак не звали, господин, я в монастыре вырос.

— Тогда я буду звать тебя Соплёй. Жижей или Обмылком. Ну, а сам бы как хотел, чтобы к тебе обращались?

Мальчишка ненадолго задумался.

— Лев подойдёт, господин.

— Хорошо, Лев. Пока мы наедине, без свидетелей, можно опустить все эти части про господ, братьев, лордов и прочее дерьмо. Зачем тебя отправили со мной?

— Наблюдать, учиться, запоминать, — скороговоркой ответил Лев. Явно теоретик и читать, верно, умеет. Впрочем, вряд ли ему доверяли Писание. Мало ли чего из него вынесет неокрепший ум? По империи прокатилась не одна война ереси, пока Писание не спрятали.

— Первый урок — не тяни поводья, губу рвёшь животному! Если ранки воспалятся, хуже будет прежде всего тебе. Конь, кстати, и отомстить может. Кивни, если понял! Хорошо. На привалах будет тренироваться на мечах. Это такая штука, что у тебя висит на поясе. Если короткая — то для пешего боя. Длинная — конного. Если у меня в схватке выбьют меч, что надо сделать?

— Кинуть свой?

— Можно и так. Но лучше не доводить до беды. Ты мелкий, на тебя внимания не обращают. Обойди, да и рубани хорошенько! Куда бить? Где не защищенно, туда и бей. Хоть под колено, лишь бы покалечить. Противник не по зубам? Достань арбалет и разорви дистанцию. Выстрелил, отъехал, перезарядил, выстрелил.

На лице Льва явно проступили признаки внутренней борьбы. Он жевал губу, хмурился, ёрзал в седле.

— Ну, чего не так? Говори, как есть.

— Разве это не подло? Ну… со спины? Стрелять из арбалета? Разве паладины так поступают?

Мало что содомит, так ещё и книжник. Это значит жизни не нюхал, не знает, чем пахнет. А пахнет она размазанным говном, помоями и мочой. В книгах о таком не пишут. Книги должны обнадёживать и настроение поднимать. И вот такой обнадёженный книжник встречается с реальным миром. Шок, оторопь! И тут либо петля, либо пьянство. Потому что не может высокодуховное существо смириться с повседневностью зла.

— А не подло взрослому дядьке поднимать меч на ребёнка? Да и мы не святые. Паладин лишь меч Убийцы Быка. Мы выполняем приказ и ничего больше. Сколько колонов горбатилось в поле ради твоего содержания? Чтобы ты как последний глупец сдох в первом же бою? Ты не имеешь права быть дураком! Ты обязан выполнить поставленную задачу, служить до тех пор, пока не сломаешься и тебя не откинут как ненужную вещь! Оставь вопросы чести! Наша честь называется верность! Если хочешь убивать других дураков за бабу или косой взгляд, то следовало родиться аристократом. Но ты же из горожан, а значит — дерьмо! Только Орден придаёт твоей жизни хоть какую-то ценность, будь благодарен и за это.

Он не был уверен, что мальчишка не расплачется или вообще не сбежит. Но пусть сейчас сбежит, чем на севере. На севере сгущались тучи — варвары вот-вот хлынут через границу. Хуже того, шептались о возрождении культа Быка…

Пока отдыхали лошади, Пимен аккуратно извлёк меч из ножен и показал пару несложных приёмов.

— Новички обожают рубку, а мастера колют. Поверь, противник может перенести и рассечение головы, и вытекший глаз, но лишь чуток утопи кончик меча в его туловище, и он издохнет.

Клинки звякнули, столкнувшись. Меч мальчишки отскочил и по инерции царапнул лицо. Первая кровь. Надо отдать должное мальчишке, хоть и содомит, но не дрогнул.

— В твоей руке слишком мало силы, — произнёс Пимен. — Есть над чем работать.

— Господин, то есть, Пимен, — опять нахмурился мальчишка. Кровь из порезанной щеки залила нижнюю часть лица и окрасила зубы. — Августин учил, что мы не должны слишком много внимания уделять телу. Ведь тело — это лишь временная оболочка, а главное — это бессмертная душа, стремящаяся обратно в вечность.

— Если не натренируешь руки, то встретишься с вечностью куда раньше задуманного. Твой святой, верно, жил в метрополии под защитой стен. Может, в других условиях он и прав, но не здесь, и не сейчас. Омой лицо и перевяжись!

 

Несмотря на то, что паладин берёг коней и часто останавливался, они достигли границы всего-то через три недели. Чем ближе к северу, тем хуже становилась дорога и реже попадались гостевые дворы. Приходилось ютиться в крохотных полуземлянках колонов. Мальчишка в ужасе взирал на чёрные от копоти стены и потолок, скромный быт. Местные отличались от граждан низким ростом и особым говором, сглатывающим окончания.

— У них такие же глаза, как у вас, — шепнул на ухо Лев.

Родная деревушка Пимена немногим отличалась от этой. Учеником он часто вспоминал, как ему казалось, богатое место с высокими избами, расписными ставнями и крылечками, садами, тучными пашнями, свиньями и скотом на выпасе. Пимен вернулся через десять лет — деревню словно заколдовали. Вроде всё родное, знакомое, но избы как-то скукожились в полуземлянки из дерьма и палок. Стада? Три тощих коровы и свинья, покрытая густой шерстью. Умные, проницательные земляки оказались трясущимися от страха болванами. Он искал ту девочку — светленькую, голубоглазую, пытливую умом, что заправляла в их ватаге. Пимен обнаружил её в вульгарной кобыле с тремя детьми. Иногда он думал, а что, если не деревня изменилась, а он сам? Если Зверь затуманил его рассудок?

— А что, любезные хозяева, какова жизнь на границе? — почти нараспев спросил Пимен.

Любезные хозяева переглянулись между собой.

— Не жалуемся, ваша светлость.

Не жалуются, как же! Скорее справедливо опасаются, что «ваша светлость» сделает невыносимую жизнь ещё более невыносимой.

— Варваров видели?

— Издалека. Спалили виллу в прошлом месяце и прошлись по округе. Нас не тронули.

Трогать здесь нечего, без нужды варварам тощие доходяги и их пожитки.

— А армия что?

— А армия, ваша светлость, осталась в лагере.

— И что, варваров просто отпустили? — влез мальчишка.

— Монастырь вооружил монахов, но варвары уже ушли за реку.

Час был поздний, разговоры сами собой свернулись. Паладин спал вполуха, просыпался от каждого шороха — не доверял. Вновь и вновь вспоминал ту девочку с голубыми глазами. Как бы сложилось, если бы он остался? Не поехал с отцом в монастырь, не приглянулся монахам, не принял обеты? Может, сейчас бы не чувствовал себя таким одиноким? Не мчался по первому зову на край света, где, возможно, и умрёт? Перед глазами опять ромашковое поле, девочка свила для себя и него венки. Он зачем-то срывал цветкам головы и жевал…

Говорили будто местные неровно дышат к варварам, но судя по тому, что утром проснулись — брехня. Хозяева уже встали. Баба пошла кормить скотину, а мужик колол дрова. Весил он немногим больше, чем четыре полена, но при этом вполне лихо орудовал топором.

— Понял? — спросил паладин у мальчишки.

— Что именно?

— Они куда сильнее, чем кажутся. И у тебя есть шанс.

 

День пути до монастыря, можно и сегодня добраться, но зачем? Если варвары не разорили его за месяц, то, верно, подождут ещё немного. В четырёх милях от монастыря постоянный лагерь пограничной когорты и посад из ремесленников, обслуживающих армию и округу. Туда Пимен и направился.

Ворота лагеря оказались открыты. Паладин насчитал четыре караульных. Всадники медленно ехали бок о бок, их плащи — алые, с изображением собак — развевались за плечами. Блестели на солнце золотистые чешуйки брони. Наполовину закрытый шлем с тёмным хохолком визуально делал паладина ещё выше. Караульные не задавали вопросов. Либо это говорило о безграничном уважение к Ордену, либо о разгильдяйстве.

С обеих сторон проезда громоздились бревенчатые бараки и сараи, но не сказать, чтобы в лагере оказалось много солдат. В молчании оба добрались до палатки старшего офицера. Вместо палатки обнаружился вполне благопристойный особняк со скульптурами голых баб у входа. Пост охраны. Паладин молча протянул верительные грамоты и, после короткого ожидания, прошёл. Жили здесь как в метрополии — судя по трубам и вентиляции — с отоплением и водопроводом.

Офицер — темноглазый пузан, тщетно пытающийся хоть на мгновение втянуть живот. Всколоченные волосы и заспанные глаза, как бывает, когда внезапно разбудили.

— Чем обязан такому нежданному счастью? — спросил офицер, улыбнувшись кончиками рта. Он скользнул глазами по мальчишке и уставился на паладина. — Меня не предупреждали о гостях, иначе бы мы позаботились об эскорте.

— Давайте оставим любезности, — с ходу предложил Пимен и тяжело плюхнулся на стул. — Как дела на границе?

— Дела отлично, как обычно, — ухмыльнулся офицер. — Как насчёт обеда?

— Было бы неплохо, жаль мы уже перекусили, — соврал паладин. — А что с варварами?

— А что с варварами? Понятие это относительное. Для меня добрая половина солдат всё те же варвары, а для кого-то из метрополии и я сам. Никуда они не делись! Сидят за рекой, периодически ходят в гости.

— Почему не отвечаете?

— Дураков нет, уж извини за откровенность. Мы же откровенно разговариваем, как брат с братом, да? — Офицер сделал неуловимый для Льва жест причастности к культу.

Паладин ответил, пусть цвет его плаща и эмблемы и так говорили о братстве. Они заново представились. Офицера звали Фарнак.

— И как это понимать?

— А вот так. Все помнят, что случилось на Западе. Варвары насели, а в метрополии денег нет. Наместник на свои кровные собрал легион и победил. А дальше — за самоуправство и покушение на полномочия императора — выбор между самоубийством, казнью или мятежом. Здесь дураков нет! Я слал отчёты — их возвращали с припиской, что денег не будет, поэтому нет смысла фантазировать. Вот мы и отсиживаемся. Разведку я свернул, добровольцев нет, а те, что вызвались — погибли. Река под плотным наблюдением. Лет двадцать назад мы приплачивали тамошним рексам за информацию и лояльность. Деньги давно закончились, так что друзей на той стороне у нас нет.

Паладин вспоминал отчёты. Варвары вплотную подступают к границе, угоняют скот, крадут даже развешанную после стирки одежду, тащат металлические ручки с дверей, замки, инвентарь. Епископ сразу предусмотрел худший вариант — обвал границы.

— Сколько у тебя людей?

— По бумагам или как есть? — ухмыльнулся Фарнак.

— Как есть.

— Около сотни.

В четыре раза меньше штата. Стоит варварам вызнать численность солдат, как лагерь быстро перестанет быть надёжным укрытием.

Пимен показал перстень епископа.

— Кивни, если узнал чей он! Вот и хорошо. Именем Ордена, я требую смотр через… сколько необходимо времени, чтобы осушить чашу?

Офицер взмахом руки подозвал слугу и что-то быстро прошептал на ухо. Слуга побежал так, словно за ним погнались бродячие собаки.

— Смотря какую чашу, — усмехнулся хозяин и вытянул из-под стола кувшин с вином. Вино — суть кровь Быка. В нём и звериная сила, и его посмертное проклятие...

Пошли на смотр лишь когда приговорили кувшин. Молокосос не пил, хмурился, изображая невинность, как и все содомиты. Ничего, доживёт до посвящения, узнает, что быка заменили на огромный рог с вином. Такие теперь поединки.

— Что с глазами? — развязно спросил изрядно окосевший Фарнак. — Выговор столичный, а рожа как у чужака. Мать что ли загуляла? Или папаша с рабынями баловался?

— Отец из колонов, — произнёс паладин. — Какие-то проблемы?

— Нет, конечно, — торопливо сказал офицер. — Перед Убийцей Быка мы все равны.

Разницы не было, но хорошего вина, сволочь, больше не предлагал.

Солдаты выстроились перед особняком. Со стороны они производили хорошее впечатление — кольчуги блестят, шлемы отполированы, круглые щиты с орлами. Но Пимена не обманешь. Он обошёл первую линию и увидел настоящих оборванцев. Вместо кольчуг — куртки и плащи, в ножнах деревянные муляжи.

— Это что такое?

— Солдат покупает снаряжение из собственного жалования, — спокойно объяснил офицер. — А полного жалования они не получали с прошлого года.

— Поэтому у тебя мёртвые души в списках, чтобы хоть что-то получить, — продолжил паладин. — Всё это, конечно, благородно, если, разумеется, эти и без того небольшие средства не отправляются в твой собственный карман. Жаль, варваров это не удержит. Спасибо, я увидел всё, что хотел! Мы проедем вдоль реки и отправимся к настоятелю.

Офицер нервно хмыкнул:

— Если ты прокатишься вдоль реки, то велика вероятность, что отправишься сразу к Убийце Быка.

Вот оно как! Тогда положение куда хуже, чем считает епископ. Паладин протянул руку на прощание. Этот человек вор и заслуживал ссылки, но при этом посвящённый. По крайней мере, Фарнак из себя не строил святошу.

 

Река произвела на мальчишку неизгладимое впечатление. Такая огромная, что дальний берег едва различим в дымке, с непроглядной почти коричневой водой, закручивающейся водоворотами в протоках между островками. Течение увлекало за собой мусор из верховий, топляк, подмытые деревья, солому… Они стояли, замерев, а огромные массы воды беспрестанно проходили мимо и заворачивали за излучину. Ветер лихорадочно менял направление — то бил в лицо, холодный, порывистый, то вдруг успокаивался и стелил вдоль берега. Перистые облака походили на перегоняемую на стрижку отару. За спиной солнце расправляло обмякшие после зимы крылья.

— Что ты видишь? — спросил Пимен.

— Реку и первозданную мощь Быка, но вы ведь не об этом спрашиваете, да?

— По воде плывёт дерьмо. Значит выше по течению стоит настолько большой лагерь, что они ухитрились засрали даже такую реку. Думаю, с этих островков ведут наблюдение и там же держат лодки для набегов. Заняв эти островки, мы бы сдержали варваров ещё лет на десять. Поехали, пока они не решили проверить, что это за всадники! Река потеряна.

Мальчишка встрепенулся:

— Вот так, без боя? А как же не отступать и не сдаваться? Как же ежедневный вызов Быку?

— Звучит это хорошо, приятно. Но кого ты поведёшь на ту сторону? Оборванцев из лагеря? У них одна кольчуга на пятерых. Покажешь пример?

— Может, и покажу! — буркнул Лев.

Мальчишка, что и говорить. Но это пройдёт, если выживет. И вдруг он ощутил, что костями изойдёт, землю жрать будет, но мальчишка выживет. А если и подохнет, то не здесь и не сейчас. Странное чувство, новое. Влюбился что ли? Захотелось стать содомитом? Нет, хрен даже не шелохнулся.

— Полно историй, как паладины в одиночку выходили на армию. Знаешь что? Мне сорок, и я ни разу такого не видел.

Вспомнилась столица, в легионе та же история, как и в этом захолустье — мёртвые души и отсутствие снаряжение. Жалование с задержками, поэтому солдатам разрешили работать на стороне до четырёх дней в неделю. Казна разворовывалась до последней монетки. Воровали все — от императора до откупщика. Но даже если бы и не разворовывалась, то собираемых крох всё равно не хватит на армию, гарнизоны, разведку, флот, бюрократический аппарат, поддержание мостов и дорог. Хуже всего колонам. Не отработал долги — продашь себя или члена семьи в рабство на десять лет. Провинция вымирает, жениться не на ком, уже и ослицу без присмотра не оставишь, зато у магнатов — гаремы, никак не налюбятся. Театры рабов, тысячи слуг. Соревнования колесниц, запряжённых голыми бабами. Церковь руками Ордена, конечно, устраняла перегибы, вмешивалась, если могла. Но всех не накажешь, не посадишь в монастырские ямы, не наложишь епитимью, не отлучишь от благодати. Всё чаще и чаще паладины отворачивались от того, с чем клялись бороться.

 

Монастырь, конечно, производил впечатление, особенно гостиницей для паломников и почтовой станцией с относительно свежими конями. По преданию Убийца Быка притомился и уснул под раскидистым дубом. Дуб в честь события обвешали ленточками, жёлуди заботливо рассадили по округе, так что вокруг первого молельного дома зазеленел лес. Паломники скинулись на жильё для священников, заодно пристроили крыло себе и торговцам сувениров из освящённой древесины. А потом нашлись и другие чудеса, вроде волшебного колодца, исполняющего желания, следящих глаз статуй, появления трёх солнц в небе, алого свечения на закате, окрасившего купол строящейся церкви в знак принятия жертвы… Иногда шутили, что империя держит север только ради монастыря. Отсюда пошла вера. Нет, конечно, с Востока, но здесь писался Устав, в холодных кельях обретались первые паладины, отсюда прибыл в столицу будущий учитель и советник императора.

Мальчишка поплыл. От созерцаемой благодати у него заслезились глаза, и он едва не сверзился под копыта своего же коня. Паладин сделал вид, что не заметил, ведь он и сам был таким же восторженным мальчишкой, даже младше, когда его забрали в монастырь. Монахи казались умными и неимоверно набожными, одной ногой стоящих рядом с Убийцей Быка. Картины поражали воображение, а ещё статуи, бесконечные статуи мускулистых воителей, повергающих змеев, быков и орлов. Он хотел быть таким же, чтобы и его статуя украшала монастырь. Сбылась ли мечта? Сбылась бы, если бы он как нормальный паладин погиб до тридцати лет, пока не очерствело сердце, пылкость не сменилась равнодушием и вспышками ненависти. Сдохните вы уже — святоши, ханжи, лицемеры, простаки, грешники, умные, дурачки — лишь отстаньте, оставьте меня в покое, не мозольте глаза, закройте поганые рты! Только дети и чистые сердцем дураки остаются паладинами, а он стар и зол. Зол на себя. За то, что верил — в камень, братство, империю, Церковь. За то, что оставил ту голубоглазую девочку. За то, что из горячего, кипящего мальчишки превратился в желчного мудака.

Они невольно склонили головы под огромной аркой с изображением скорпионов и собак. Вдоль мощённой дороги росли стройные тополи, свечками уходящие ввысь, и дубы, конечно. Повсюду зелень, что-то распускается, что-то никогда и не отцветало, фонтанчики, приятный холодок. Стаи очарованных паломников — замершие в приступе благодати, соединения с волей Убийцы Быка, пытающиеся поймать пока не воплощённую идею. Одиночки — философы или просто нелюдимы, блаженные с размалёванными краской лицами, скопцы в плащах на голое тело, чтобы беспрестанно показывать доказательство веры, не важно, просят об этом или нет. И, наконец, огромный дуб, обнесённый золотой цепью. Из отчётов по закупкам Пимен знал, что позолота регулярно облезала и цепь подкрашивали. Да и дуб пересаживали время от времени.

Плащи всадников приковывали внимание. С тех пор как паладины стали востребованы по всей империи, они редко наведывались на северную родину.

— Слава Ордену! — послышались крики. Их ещё уважали, любили. Хотя за что? Паладины просрали все сражения. Империя сужалась год от года. Налоги росли и народ шептался, что лучше стать варварами, лишь бы освободиться от бремени.

— Выпрямись! — шепнул Пимен. — Они и тебя принимают за паладина.

Лев буквально налился от счастья. Возможно, это лучший момент его жизни. Под овации паломников и бесноватых, оба добрались до конюшни и расстались с подуставшими животными.

— Господа! — к ним обратился вполне светский слуга в зелёной тунике. — Вас ждут наверху.

«Наверху» — означало помещение с белоснежными колоннами, статуями, пейзажами на картинах и уютными лежанками у стола с яствами. Полежать, впрочем, не предложили, да и неудобно в доспехах. На фоне окна и заходящего солнца стоял священник в фиолетовой мантии, увешанный золотыми амулетами.

— Надеюсь, брат, ты не возражаешь против охраны? — то ли спросил, то ли предупредил священник, указав на солдат между статуями. Мальчишка вздрогнул от неожиданности. Они стояли настолько неподвижно, что он, должно быть, принял их за часть интерьера.

— Времена нынче опасные и хоть я не сомневаюсь в мастерстве членов Ордена, но меч лишним не бывает. Не так ли?

— Аббат, — склонил голову паладин и протянул верительные грамоты. — Восхищаюсь вашей осведомлённостью о нашем прибытии.

Священник внимательно рассмотрел бумаги, будто ожидая тайнописи, и нехотя вернул обратно.

— Зачем вы здесь? Инспектируете армию? Передайте в столицу — нам не помешают подкрепления! Варвары сами себя не остановят.

— Боюсь, что подкреплений не будет, — отрезал паладин. Он быстро терял терпение от этикета и говорил, как есть. — У империи существуют дела и поважнее северной границы.

Ещё бы, ведь у императора не стоит. Эта беда требует куда большего внимания, чем какие-то варвары.

— И что ты предлагаешь? — спокойно спросил аббат.

Объявить общий сбор, отбросить варваров и провозгласить нового императора.

— Я ещё оцениваю ситуацию, — признался паладин. — Но сомневаюсь, что результаты вам понравятся. Лучше начинайте собирать вещи и чем скорее, тем лучше.

— Ты с ума сошёл? — взвизгнул аббат. — Монастырь не какое-то варварское стойбище, чтобы его забросить! Оставить святыни на поругание? Ты же брат Ордена! Отсюда пошёл Устав, учение…

— Наше учение пришло с Востока, — поправил Пимен.

— Восток пал! Его поглотили демоны, сожрали, извратили и выплюнули! Мы — единственная опора Убийцы Быка и надежда на спасение!

Восток, конечно, не пал и никакими демонами там не пахло. Пимен участвовал в последнем походе. Братья, прикреплённые к армии в качестве тяжёлой кавалерии, горели желанием повстречаться с учителями. Не только чтобы позвенеть мечами, но и обменяться мыслями. Убийца Быка пришёл с Востока. Но тамошнее братство не понимало тайные знаки. Они вызывали оторопь странными обрядами, зацикленностью на огне, заунывными песнопениями, отказом присоединиться к праведному походу… Проще назвать Восток павшим, чем понять. Местные трусливо уклонялись от схватки, пока голод, жажда, палящее солнце и кровавый понос не погубили армию. Восток всё испортил! Пимен не забыл, как святые воины пили мочу и кровь лошадей.

Пимен показал кольцо епископа. Аббат вцепился в собственные волосы. Понятное дело, почему он расстроился. На границе аббат царь и бог со стабильным доходом и всеобщим уважением. А в метрополии аббатов пруд пруди, только у этого ещё и прихода не будет.

— Надеюсь до этого не дойдёт, — произнёс паладин. — Но вещи всё равно собирайте.

На выходе телохранитель привлёк внимание Пимена знаком принадлежности к братству. Он был немного выше паладина и ощутимо тяжелее. Лицо смуглое и блестящее от пота. На наплечниках выгравирован ворон. Ухмыляясь, телохранитель спросил:

— Меня всегда интересовало, так ли хороши посвящённые твоего круга, как о них говорят.

— А сам-то как думаешь? — грубовато ответил паладин. Он не собирался трепаться с каждым наёмником.

— Думаю, что нет.

Они уставились друг на друга. Телохранитель буквально подзуживал на поединок, но драться не было смысла.

— Может, однажды и проверим, — буркнул Пимен и прошёл мимо.

— Ловлю на слове! — донеслось в спину.

Ночевали при монастыре, так как в гостинице не хватило мест, разве что спать в общей зале на лавках. Выделили соседние кельи, владелец одной накануне умер, а второй принял аскезу две ночи простоять на улице в образе статуи. Засыпая, Пимен вновь увидел низкие каменные своды и тёмные, разветвляющиеся переходы без окон. Он шёл по ледяному полу босыми ногами, сжимая кинжал. Где-то ревел разъярённый Бык. За каждым поворотом мерещилось отражение красных глаз. Зверь поджидал его внизу, чувствовал и от того ярился сильнее.

 

Проснулся поздно, мокрый от пота и уставший. Мальчишка уже суетился, ворочал чётками, читал стишки на память, судя по сколу на стене, успел потренироваться с мечом.

— Поеду один, — распорядился Пимен.

— Вы же сами говорили, лишний меч не помешает!

Сам напросился. Собрались после позднего завтрака. Лев успел пожрать и стоял над душой. Пимен долго облачался, сдерживая стон от боли в суставах. Нормальный паладин либо переходит в священники, либо погибает до тридцати. Он слишком стар, груб и злобен для паладина. Но что делать, если больше ничего не умеешь?

Погода стремительно теплела. Если вчера подмораживало, то сегодня палило как надо и округа зазеленела. Кони радовались весне и свежести, тянули так, что приходилось одёргивать поводья.

Неприятности начались задолго до реки. Всадники явственно слышали истошные вопли множества дудок. Звуки долетали с той стороны.

— Арбалет приготовь, — буркнул паладин и вырвался вперёд.

За дамбой открылся вид на реку, покрытую плотами. Враг не скрывался — на островах дымили костры, варвары весело, задорно рубили лес и тут же расчищали, подтягивали брёвна и скрепляли верёвкой.

Течение сносило плоты, но один пересекал реку под почти идеальным девяностоградусным углом. Пимен понял, что это паром. На платформе расселись варвары. Солнце отражалось от стали и какой-то позолоты. Варвары заметили всадников и зашевелились. Паромщики ускорили работу.

— Ну, это вряд ли! — хохотнул Пимен и погнал коня к месту высадки. Отставая, мальчишка поскакал следом.

Теперь он видел намотку канатов на свежесрубленных сваях. Варвары соорудили переправу. Охраняли спустя рукава — парой мужиков, у которых из одежды были синие татуировки и густой волос на груди и срамных местах. Первый выставил копьё, но в последний момент отпрыгнул от надвигающейся туши животного, а второй поиграл в героя и его просто сшибло и протащило. Паладин развернул коня и навис над уцелевшим. Варвар споткнулся и взмахнул руками. Пимен перегнулся в седле и без затей разрубил тому голову. Смятый конём извивался на земле. Судя по вывернутой ноге, бедро сломано и с тазом непорядок.

Паладин спешился и, не обращая внимания на калеку, рубанул по канатам переправы. Не сразу, но они поддались и паром поплыл по течению. Варвары заметались, беснуясь и показывая жопы. В центре парома осталось только одно спокойное пятно. Пимен так и не разглядел, кто там сидел. Кто-то тёмный в перьях и с рогами.

Тренькнула тетива. В груди калеки появилась стрела. Паладин обернулся и вздохнул:

— Я не виню тебя за человеколюбие. Но зачем тратить стрелу?

Мальчишку долго не отпускало. Он смотрел на затихающего варвара, на выступившую кровь, на изломанное тело.

— Ну что ты пялишься? Может, пока тёплый, пристроиться хочешь?

Трудно описать смесь возмущения и отвращения на лице Льва. Но он хотя бы ожил.

— Почему вы так ко мне относитесь? Почему постоянно намекаете? Я никогда… слышали? Никогда! Для меня есть только Убийца Быка!

Подумаешь, ошибся! А если содомит, то верить нельзя!

— Понимаю, что это твой первый. Пусть даже он уже не был бойцом. Но сейчас некогда мечтать. Уходим! Лев… ты не особенный. Со всеми так было. Ты хотя бы не наблевал, как я.

Плоты и лодки сносило течением, но они неуклонно приближались к берегу. Выставить бы стрелков, да и угостить гостей! Паладин вновь вспомнил полупустой лагерь и шайку оборванцев вместо армии. Пустые надежды.

С плота сделали пробный выстрел из лука. Стрела даже не преодолела силу ветра и скрылась в воде. Но рано или поздно, всадники окажутся в зоне поражения.

— Поехали! — скомандовал Пимен и направил коня в лагерь. У них ещё было время. Вряд ли варвары с ходу бросятся в атаку. Сначала обсушатся и дождутся общего сбора. А вот что будет после полудня, предугадать сложно.

 

В лагере вести восприняли без энтузиазма. Офицеры подняли гарнизон, раздавали припасы. Истошно лаяли собаки, переняв общее волнение.

— Надеюсь, от меня не ожидается чудес? — спросил Фарнак. Он постоянно косился в сторону конюшни.

— Только если мы говорим о вине. Капните моему ученику, он заслужил.

— Первый? — спросил офицер.

Мальчишка кивнул. Его до сих пор била мелкая дрожь.

— Запомни, это не трусость, — заявил Фарнак, потрепав плечо. — Это нетерпение.

Он снова подошёл к окну.

— Если варвары высадились там, где вы утверждаете, то у них ровно два пути — на монастырь или к нам. На их месте я бы выбрал лагерь. Разгроми, пользуясь внезапностью, солдат и грабь безнаказанно. Но они обычные разбойники и нападут на монастырь.

Паладин пришёл к такому же выводу.

— Мы могли бы контратаковать в спину, — произнёс Пимен. — Если бы когорта соответствовала штату. Но и отсиживаться нет смысла. Вас обложат, а если и выпустят, то дорогой ценой. Придётся прорываться.

— И что ты предложишь?

Мальчишка вылакал чашу и поднял голову:

— А что тут думать? Поднять всех, раздать оружие, распустить святое знамя и ударить в лоб.

Мужчины одновременно засмеялись.

— В чём я не прав? — упрямо спросил Лев.

— А нечего раздавать. Не надо так смотреть, мне тоже хочется кушать.

Теперь уже смеялись все трое. Офицер остановился первым.

— Я понял. Вы ждёте моё решение, чтобы переложить ответственность. Так вот оно — немедленно отступать! Мы объединим силы с соседями и подождём подкреплений.

— Это ваше решение, — произнёс паладин, делая ударение на «ваше».

— За которое с меня же и взыщут! — буркнул офицер.

Пимен кивнул на прощание и, похлопав мальчишку по плечу, потащил за собой:

— Вперёд, нас ждут великие дела!

Великие дела заключались в эвакуации монастыря и паломников. Для Церкви — в смысле, организации, идеи — наплевать кому принадлежит граница, хоть варварам, хоть мятежникам, лишь бы паства разрасталась. Империя же зависела от налогоплательщиков, а какой они веры — дело десятое, лишь бы не бунтовали. Церковь руками Ордена истребила ложные культы, но империя всё равно посыпалась. На границах варвары и язычники, казна пустая, страну терзали неурожаи. Беды случались и раньше, но с ними как-то справлялись. Падение началось с восточного похода. Братство должно было объединить праведных, но вместо этого лишилось лучших сынов.

 

К тому моменту, как всадники добрались до монастыря, мальчишка уже протрезвел. Здесь, на зелёных холмах, среди красного кирпича и источников, надвигающаяся беда казалась дурным сном.

— Собирайте пожитки! — рявкнул Пимен, промчавшись мимо стражников. — Варвары идут!

Охрана переглянулась и бросилась искать старшего. Паломники пожимали плечами, провожая взглядами всадников. Варвары на святой земле? Убийца Быка защитит своих чад. Пимен ухмылялся, разгадывая их мысли. Они слишком плохо знают своего бога. Он никому не помогает. Бог уважает только сильных. Каждый круг посвящения открывает новую истину. Истина проста: надейся на себя и никого не жалей. Все умрут, всё тлен, сорная трава, дерьмо перед взором Убийцы Быка. Что мы для него? Мгновение. Мигнул — и нету. Может, новые родятся, а нет, так нет. Страшно подумать какие тайны открыты епископам…

Аббат явно не горел желанием общаться. В течении рассказа, он смотрел в окно, зевал и периодически чесал нос.

— Ну и? — спросил аббат. — Что предлагаете? Уехать? Даже не обсуждается. Посмотрите на дерево! Оно вряд ли переживёт перевозку. Я… нет, вы поднимете ополчение. Долг каждого верующего защитить святыню. Смерть за веру — высшее счастье праведного.

Паладин вспомнил несчастных селян в полуземлянках. Не хватало им ещё и такого счастья.

— Вы тоже покажете пример героизма? — сухо спросил Пимен.

— Я бы с удовольствием! — горячо воскликнул аббат. — Но возраст и сан не позволяет. У каждого из нас своя задача.

Ну да, ну да, трусливая ты мразь! Пимен едва удержался от того, чтобы высказать всё, что на уме.

— Тогда уходи! — повысил голос паладин. — Или оставайся в надежде, что варвары обойдут стороной. Очнись! К полудню они будут здесь! Никто не придёт на помощь, никто! Объявляй эвакуацию!

Аббат поморщился:

— Я уже принял меры. Неужели ты и в правду решил, что мы не разберёмся без чужих соплей? Пока ты пьянствовал, я отправил посыльных по сёлам. Здесь будут тысячи праведников! Что нам варвары? Ни одна заблудшая душа никогда не пройдёт под аркой!

Как же — тысячи! Пока соберутся, пройдёт месяц, если не больше. Да и толку от селян — ни оружия, ни опыта.

— Собирайтесь! — приказал Пимен. — Это не просьба и не предупреждение. Армия вас не поддержит. Сейчас они покидают лагерь и отходят.

Аббат вскочил с места. Лицо священника пылало от гнева.

— Изыди, Бык! Лукавый! Если у человека есть хоть крупица веры, то скажет он горе — перейди! И гора перейдёт! За нами святыни и верность. Что праведнику варвары?

— Ради кого стараешься? — спросил паладин. — Ради ушей мальчишки что ли? Здесь никого нет. Собирайся или поедешь связанный по рукам и ногам!

Аббат выругался на местном и вдруг успокоился, отступив на шаг.

— Нет, это искушение моей веры. Не будет такого! Я не верю грамотам и кольцу. Глаза говорят, что ты враг! Ко мне, братья! Защитите своего настоятеля!

Из-за колонн выскользнули телохранители. Их было четверо, облачённых в сверкающие сталью панцири. Медленно ступая, они извлекли клинки. Это были длинные мечи односторонней заточки с упором на рубящие удары.

— Ваше оружие, брат! — раздался глухой из-за шлема голос. На наплечниках стилизованное изображение ворона. Тот посвящённый.

— Большая ошибка, — произнёс Пимен, осторожно отходя к окну. Он старался держать в поле зрения всех четырёх телохранителей и прикрывать мальчишку. Мальчишку было особенно жалко, мог выйти недурной грамотей или хозяйственник. А так ляжет, да ещё и от руки собрата.

Лев оставил арбалет и меч у лошади. Но мальчишка всё равно выставил руки и сжал кулаки. Паладин как бы невзначай подтолкнул его к стене.

— Ошибка? — взревел аббат. — Ошибка тратить время на болтовню с мертвецом! Не беспокойтесь, сегодня вы очнётесь в лучшем мире, а там уж разберутся, насколько чисты ваши помыслы.

Священник направился к двери и тут паладин сорвался с места. На него обрушилось два клинка, от одного уклонился, другой принял на стальные наручи. В глазах потемнело от боли, но он всё же настиг аббата, с треском материи притянул за рясу. В руках трепыхалось куриное, немощное тельце. Как же, святой отец! Пимен сжал его до хруста, закрываясь от клинков. Мечи замерли, готовые как отступить, так и завершить начатое.

— Сложите оружие! — приказал паладин.

Брат покачал головой. Для братства оружие и есть воплощение Убийцы Быка, осязаемое присутствие, проводник воли. Брат никогда не отдаст меча. Ошибка.

Трём оставшимся было, в сущности, наплевать. Они просто выполняли работу.

— Убейте его! — повторил аббат. — Убейте клятвопреступника!

— Преступник здесь только ты! — взорвался Пимен. Он напряг мышцы и вышвырнул аббата в окно, разбив телом узорчатые стёкла. Высота была небольшой, зато земля в статуях и плитке. Все услышали ужасный шлепок, после которого не стоило проверять, жив ли несчастный.

— Всё кончено, вашего нанимателя больше нет! — повысил голос паладин. Слова гулко отдавались от высоких сводов. — Уходите или помогите охранять беженцев!

Три телохранителя так и сделали. Рукояти мечей стукнулись об ножны. Но посвящённый никуда не ушёл. Он, повторяя манёвр паладина, притянул к себе мальчишку.

— Ещё ничего не кончено, брат! — произнёс телохранитель. — Слышал про закон «око за око, зуб за зуб»?

Он без усилий прижал лицо мальчишки к разбитому стеклу.

— Зачем тебе этот слабак? — спросил Пимен. — Тебе же я нужен?

— Вот это другой разговор! — обрадовался телохранитель и оттолкнул мальчишку так, что тот покатился кубарем. Лев ощутимо стукнулся головой и, похоже, прокусил язык и губу. С подбородка сочилась кровь и капала на мраморный пол.

Оба воителя встали в стойку. Паладин двигался нарочито медленно, экономя силы. Телохранитель действовал порывисто, то замирая, то стремительно устремляясь. Они шагали вокруг друг друга, пока не замерли с поднятыми мечами.

— Почему ты не спросишь моё имя? — спросил телохранитель. Его смуглое лицо и тёмные округлые глаза выдавали жителя тёплых приморских провинций. — Не хочешь узнать, кто тебя убьёт?

— Безымянные не мешают спать! — отрезал паладин и с силой ударил сверху вниз.

Мечи скрестились, выбив искры. Удар оказался столь силён, что телохранителю пришлось отступить. Он сделал шаг назад и скривился. Зайчики от разбитых стёкол на мгновение ослепили воина. Пимен не колебался. Бил вновь и вновь, вкладывая в удары всю силу. Телохранитель пошатнулся и, отбиваясь, неосторожно выставил ногу. Паладин тут же по ней и рубанул. Этого хватало для вечной хромоты. Но он не оставил противнику и такого удела. Ударил чуть ниже крестовины меча и отрубил пальцы, повторил в голову. Телохранитель завопил от боли, переходя на родной язык.

— Ну как, нравится, нравится? — спросил паладин и наконец-то добил калеку.

Всё это время мальчишка с ужасом взирал на поединок. Он видел все приёмы — использование бликов, удары ниже пояса, по пальцам, насмешку над милосердием. И то, что братство не такое уж сплочённое, как написано. Да и о чём можно говорить, если из окна вышвырнули священника?

— Подними меч! — приказал паладин. Окроплённый кровью, он напоминал Убийцу Быка с мозаики. — Ему он больше не пригодится.

Некогда сюсюкаться с парнишкой, пусть тот и не заслужил всего этого. Нормальный мальчишка, просто не повезло.

Спустились во двор. У изломанного тела настоятеля тревожно шептались монахи, гудели словно мухи на говне встревоженные паломники. Ничего, настоящие боги любят кровь! Алчут её, вечно голодные, плетут заговоры ради ещё большего, доселе небывалого смертоубийства.

— У нас мало времени! — произнёс паладин. — Скоро здесь будут варвары. Именем епископа, я объявляю эвакуацию! Собирайте только самые ценные вещи и уходите! Судьба оставшихся незавидна. Скорее всего, вас принесут в жертву Быку. Вы этого хотите?

Голос Пимена вырвал зевак из забытья и, хуля убийцу аббата, обитатели разбрелись по кельям. Кое-кто из паломников попричитал, пошептался в стороне от тела, но в основном, сразу двинулись к гостинице и конюшне. Богатых уговаривать не пришлось — умчались, а простонародье путалось под ногами, иногда помогало монахам. Монахи погрузили саженцы дуба на телеги, а остальные подводы завалили самым ценным имуществом, вроде серебра, золота, статуй и картин. Сокровищ накопилось немало, если бы армии перепадала хотя бы часть пожертвований, то, возможно, и не пришлось бы эвакуироваться.

С сильным запозданием процессия покинула монастырь. Последняя подвода, запряжённая медлительными быками, уже проехала под аркой, когда подоспел первый и единственный отряд собранного ополчения. Пришли лучшие из лучших — нищие мужики с дубинами и наспех сделанными щитами из ивовых прутьев.

Паладин направил к ополченцам коня.

— Сколько вас?

— Две дюжины, ваша милость, — похвастался их предводитель, наверняка, местный староста.

— Орден благодарит вас за верность! — серьёзным голосом произнёс Пимен. — Но ситуация изменилась. Отправляйтесь домой к семьям и постарайтесь уцелеть в новых условиях. Либо уходите с нами.

Мужики остались стоять с открытыми ртами, пока мимо проходила процессия. Подводы, нагруженные доверху, еле ползли, а люди шли пешком. Несколько самых упёртых монахов остались ради мученической смерти или в надежде на помощь свыше. Паладин-то прекрасно знал, что никто не поможет. Он мог надеяться, что вожди варваров окажутся прагматичными и не станут избавляться от новых поданных. Если, конечно, за вторжением стояли именно что вожди, а не жрецы.

Лев потихоньку пришёл в себя. Ехал рядом с перевязанной головой, держался молодцом.

— А что будет, если варвары нас догонят? — спросил мальчишка.

Ничего не будет, порежут всех.

— А оружие тебе зачем? — вопросом на вопрос ответил паладин. Сам Пимен боялся не варваров, а того, что впереди. Он убил священника, способствовал бегству армии и бросил святыни.

Процессия двигалась мучительно медленно. Время от времени на подводах слетали колёса и на одной даже переломилась ось, благо, её тут же заменили запасной. Но всё это занимало время, тем более что по прихоти Быка, ломались ведущие и приходилось стаскивать в сторону, чтобы не перекрывать дорогу.

Пимен устал от постоянной тревоги — от того, что вот-вот пожалуют варвары, что впереди могут быть разбойники или дезертиры, что случится в ближайшем городе. Доживёт ли он до доклада епископу или умрёт после? Пытался думать о хорошем, светлом. О Боге, например. Но что о нём думать? Он неизменен. Мускулы как у атлета, налитые, необхватные, шея почти квадратная, выпяченный подбородок. Убийцу Быка волновала только вечная схватка со Зверем. До людей ему нет дела. Тогда о чём думать? О девочке на ромашковом поле? Он принял обет безбрачия. Какие девочки в сорок лет! Или о запертом в подземелье Звере? Он и сейчас слышал его злорадный смех. Нет, о таком он точно не собирался размышлять. Удивительно! Он столько прожил, а подумать не о чем.

 

Далеко уйти не получилось. На взмыленном коне промчался первый вестник горя, а за ним второй, третий… Паладин узнал офицера из лагеря. Шлем он потерял, как и плащ. Фарнак промчался бы мимо, но, объезжая поток, конь оступился и сломал ногу. Только чудом туша животного не подмяла и самого всадника.

— Они всё-таки предпочли лагерь, — констатировал Пимен.

Фарнак кивнул и тут же поморщился от боли. При падении он счесал лоб об землю.

— Покрошили в капусту на марше. Я…

— Бежал. Это понятно. Никто не хочет отправиться к покровителю вне очереди.

Офицер покрутил головой:

— Как понимаю, лишних коней нет? Тогда моя судьба связана с вашей. Не хочу расстраивать, но это ненадолго. За нами идут.

Паладин пожал плечами:

— Ожидаемо. Но сами мы им без надобности, откупимся.

— Я тоже так думал, — признался Фарнак. — Но с ними жрица. Видел её издалека, перед тем как всё закрутилось — обнажённая девица, надо сказать, весьма соблазнительных форм. На голове рога. Как завыла, так варвары и обезумели. Буквально из штанов выпрыгивали.

Мальчишка проверил связку со стрелами на спине, лишний раз коснулся нового меча. У офицера чуть расширились глаза при виде его клинка.

— А где настоятель? — торопливо спросил он.

— Выпал из окна, — произнёс паладин. — Несчастный случай.

Пимен направил коня в голову колонны.

— Сворачивайте в лес с тракта! — приказал он. — Язычники вот-вот нагрянут!

Обоз оставлял за собой заметный след и, конечно, манёвры надолго преследователей не задержат. Паладин отослал всех конных паломников, чтобы они предупредили ближайшие гарнизоны. Обоз придётся бросить, а дальше каждый за себя, кто выживет, тот выживет. В лесу можно пересидеть угрозу… или потеряться и сгинуть. Сам он вообще не ориентировался в чаще, даром что деревенский.

Может, они бы и ушли, если бы не постоянно ломающиеся подводы.

— Бросайте! — приказал Пимен при виде очередного отвалившегося колеса. Монахи с грустью смотрели на загруженные пифосы концентрата вина. Вот и стоило их тащить?

— Да бросайте же, если жить хотите! — нервно рассмеялся паладин. — Жадность — смертный грех!

Монахи глухо бранились. Кое-кто, разумеется, остался распробовать, раз уж всё равно выбрасывать. Вряд ли пьянчужки выберутся из леса.

Прошли меньше мили, когда порвался ремень у бычьей упряжки со священной землёй, а следом встала подвода с книгами должников. Монахи напряглись и дошло бы открытого мятежа, если бы не варвары. Оказываются, они тоже владеют верховой ездой. Всадники на низкорослых лошадках распугали обозников. Передовой высоко задрал копьё с насаженной головой монаха, скорее всего, из тех, кто остался распробовать концентрат. Вид варваров подействовал отрезвляюще. И пусть они держались вдалеке, обозники бросили застрявшие подводы.

— Мы ведь здесь и останемся? — спросил Лев.

Нет, мальчик! Ты будешь жить, учиться и пытаться изменить мир к лучшему. По крайней мере, теперь ты видел изнанку. Паладин подъехал к подводе с саженцами и с силой выдернул один. Корни были заботливо обмотаны мокрой тряпкой. Не факт, что приживётся, но рискнуть стоит.

— Не забывай следить за тряпкой, — заявил Пимен. — Отвезёшь лично епископу. Вот деньги на расходы и возьми перстень, на всякий случай. Поезжай, я догоню, как разберусь здесь!

Мальчишка, естественно, надулся, но паладин не дал и рта открыть:

— Это приказ, а приказы не обсуждаются! У каждого из нас своя роль. Предки верили, что мы паяцы перед богами. Выходим на сцену с заранее написанной речью, отыгрываем роли и уходим. Теперь твоя очередь! Всё это, конечно, ересь, но уж больно смахивает на правду.

Мальчишка уехал, а паладин демонстративно обнажил меч и выехал перед варварами. Всадники отступили, но не исчезли. Заманивали.

Фарнак не терял времени и сколотил из паломников небольшой отряд, вооружённый ножами и палками. Он помахал, привлекая внимание:

— Впереди небольшая речушка. Прям по оврагу идёт. Берег высокий, заросший кустарником, на дне коряги, просто так не переберёшься. Я знаю путь к мосту. Если мы успеем перебраться и обрушить мост, то шансы выжить резко повысятся.

— Что это за мост, который легко сломать?

— Скажем так, в былое время дважды подумаешь, прежде чем по нему проедешь.

— И оставшиеся подводы придётся бросить?

— Подводы и так обречены.

Лучше плана всё равно нет. Теперь отряд вёл Фарнак. Они петляли по лесу, сопровождаемые разведчиками варваров. Не приходилось сомневаться, что их берут в окружение.

Пимен вновь вспоминал ту девочку с венком, неказистую полуземлянку родителей, простую и тяжёлую сельскую жизнь. Головную боль от учения, прутья по спине за нерадение, службу. Первые успехи, посвящение в братство. Восточный поход, когда пил конскую кровь. Он посвятил жизнь войне с Быком. Но сколько бы не погибало прислужников Зверя, их число не убывало. Как же он устал от частых поручений, тёмных лабиринтов монастыря и лицемеров! Но разве для него могла быть иная жизнь? Он слишком стар, для него всё кончено.

Теперь уже все слышали дудки и улюлюканье варваров. За ними шло несметное войско. Даже самые упёртые монахи бросали пожитки и ускоряли шаг, переходящий в бег. Вновь объявилась лёгкая кавалерия, увеличившись в численности. Паладин промчался с копьём, отпугивая особо дерзких всадников.

Дорогу, если, конечно, так можно назвать тропу с примятой прошлогодней травой, заполонили брошенные телеги, скинутые тюки, рассыпанные свитки и прочий хлам. Перед лицом смерти богатства не стоили ровным счётом ничего. Тем хуже, что и варвары не обратили на них внимание. Это действительно не был обычный набег и даже не вторжение, а религиозная война без компромиссов и перемирий.

Паладин мельком увидел тёмные рога в преследующей ватаге, но конь уже уносил его прочь. Впереди радостно кричали. Пимен ощутил прохладу. Река! Перед водой чаща отступила, сменившись пеньками. Должно быть, селяне сводили здесь лес на уголь, незаконно, конечно. От прежних работ остались прожжённые чёрные пятна и горы мусора.

Мост состоял из нескольких досок, перекинутых между высокими берегами. Внизу, в жиже, мешанине корней и изломанных деревьев, струились коричневые от взвеси воды притока. Фарнак со своим отрядом первым перешёл на другой берег и принялся разбирать доски, не позаботившись об остальных.

— Мы не успеем! — крикнул он паладину. — Отвлеки их!

Вот и его роль определена — ягнёнок на заклание.

— Клянусь Убийцей Быка, если ты обрушишь мост, прежде чем пройдёт последний из нас, я найду тебя даже на том свете!

Но расстояние между ними было слишком большое, а на мосту возникла давка. Каждый пытался перебраться прежде, чем доски сбросят. Тела сорвавшихся неудачников не достигали воды и разбивались о нагромождения гнилых брёвен.

— Мёртвые не кусаются! — возразил Фарнак и стал быстрее резать верёвки, связывающие доски.

Всадники варваров перестали пятиться перед паладином и рассыпались. Пехота вышла на открытое место. Он ожидал увидеть рослых бородачей в меховых шкурах с палицами в руке. Оказалось, они носят кольчуги и блестящие сталью шлемы куда лучшего качества, чем солдаты империи. Впрочем, передовой отряд состоял из двух десятков голых мужчин, размалёванных краской и татуировками. Без всякого строя они выплеснулись из общей массы, потрясая короткими копьями. И, наконец, Она — жрица, невеста Быка — полуголая девица с длинными чёрными волосами, едва прикрывающими лобок и груди. Она восседала на носилках, запряжённых мужчинами. На голове жрицы был шлем с огромными чёрными рогами, за спиной вился неимоверно длинный тёмный плащ из перьев. Варвары бесновались и непрерывно кричали.

— Фарнак! — проревел паладин, пытаясь прорваться через бегущих к мосту. Но он всё равно бы не успел.

Офицер перерезал верёвку и принялся снимать доску. Мост опасно закачался. Какой-то монах пытался вразумить офицера, но его прислужники без колебаний отоварили дубинками. Пимен сжимал зубы от бессилия.

— Не отвлекайтесь от тех голых! — посоветовал Фарнак. — Они куда опасней, чем кажутся. Ох!

Офицер вздрогнул, оборачиваясь. Из его спины торчала стрела. Он коснулся древка и, морщась, приподнялся. Упал. Снова встал, вытягивая клинок. Что-то произнёс, паладин не расслышал слов. На другом берегу маленький всадник перезаряжал арбалет. Лев не сумел выполнить и самого простого поручения!

— Уезжай! — рявкнул Пимен, перекрикивая вопли варваров. — У тебя приказ!

Он волновался не за саженцы, а за мальчишку, у которого могли забрать коня. Но тот ловко держал расстояние и тут же послал вторую стрелу, сбросившую Фарнака в реку. До воды офицер, впрочем, не долетел и повис на ветках. Прислужники покойника разбежались.

Паладин убедился, что последний беглец пересёк мост и повелительно взмахнул копьём.

— Ломайте, я прикрою! — приказал Пимен. Мальчишка что-то кричал в ответ, но слова заглушил вой.

Дикари вторили жрице. Она приподнялась с кресла, сверкнув сосками. Вытянула руку в сторону моста и что-то произнесла. Мужчины ринулись без всякого строя. Мчались прежде осторожные всадники, не отставая, бежали голые варвары, поодаль торопилась тяжёлая пехота.

Посмотри на меня, мальчишка! Вот как сражаются паладины! Он наклонил голову, выставил копьё и погнал коня. Перед ним была только одна цель. Перед глазами маячили рога — символ первозданного хаоса, необузданной природы, Зверя. С посвящения Пимен знал, что вновь встретится с Быком. Бык был перед ним, окружённый фанатиками.

Конь буквально влетел в ряды полуголых, разметав в стороны. Ближайший всадник метнул дротик, Пимен принял на щит и отразил. Скучившись, варвары мешали друг другу. Лошади ярились в живом море, сбрасывая всадников, а паладин мчался на своём верном скакуне — неукротимый, словно пущенная стрела. Его копьё целилось в сердце Быка. Зверь остановился. В огромных красных глазах появилось сомнение. Он больше не смеялся.

Конь сшиб ещё нескольких воинов и промчался мимо полуголых, смущённых и опозоренных. Они упустили свою жертву и не защитили жрицу.

Двадцать футов! Он чувствовал желание насадить жрицу на копьё, стряхнуть с носилок, втоптать в грязь. Но варваров было слишком много и далеко не все пренебрегли доспехами. Перед Быком сомкнулась ощеренная пиками тяжёлая пехота. Конь врезался в линию и тяжело рухнул, ломая копья и раскалывая щиты. Паладин настолько сильно ударился об землю, вылетев из седла, что не почувствовал боли. Напоследок он вытянул меч.

Носилки качнулись. Воплощение Зверя уцепилось в кресло, чтобы не слететь. Паладин чувствовал её страх, запах пота, неуверенность. Бык оставил жрицу, а без вмешательства божества это оказалась всего лишь девчонка. Красивая, размалёванная, но девчонка. Может, он и пощадил бы её, если бы добрался. Добрался бы, если бы вокруг не бушевало живое море…