Отзвуки
— Я правда должна буду это выпить? Вы не шутите? — спросила Алина. — А если меня стошнит?
— Постарайся не на декорации. Они и так многое пережили.
Алина засмеялась, но смех быстро оборвался под взглядом наставницы.
— Не бойся, милая. Поджигай. Огонь не уничтожит музыку, считай, что он лишь освободит ее от плена бумаги, — голос собеседницы звучал мягко и ровно.
Пламя от сгорающих на небольшом фарфоровом подносе нотных листов дрогнуло, бросив подвижные отблески на лицо Элеоноры. Алина смотрела на нее снизу вверх. В тусклом свете лампы и огненном мерцании та выглядела почти так же, как на старых театральных фотографиях, висящих в фойе: высокая, тонкая, с прямой спиной и длинной шеей. Даже здесь, среди пыльных декораций, Элеонора умудрялась сохранять грацию, с которой всегда выходила на сцену. Алина помнила вечер, когда впервые услышала ее из зала: публика сидела завороженная её голосом, от которого у самой Алины тогда впервые защемило в груди от зависти. В тот вечер она поняла, что хочет так же — не просто хорошо петь, а однажды выйти на сцену и заставить весь зал затаить дыхание.
В сценическом свете возраст женщины не был заметен, но сейчас в полумраке точеное лицо примы выглядело изможденным. Под глазами залегли темные круги, по краю губ теснились мелкие морщинки, а на шее проступали глубокие складки. И всё равно она оставалась красивой — Алина не могла оторвать взгляда от этого статного лица.
Из складок длинного изумрудного платья, слишком нарядного для окружающей обстановки, Элеонора достала бархатный мешочек и развязала тонкий шнурок. На ладонь высыпалось черное и маслянистое.
— Память места. — произнесла она, высыпая пригоршню в кубок. — Земля из под главной уличной сцены. Сотню лет она впитывала в себя звуки театра.
Сейчас, когда Элеонора была совсем близко, восхищение Алины почему-то смешивалось с тревогой. Ей казалось, что в глазах примы мелькнуло что-то хищное: она вдруг напоминала старого зверя, который давно не охотился, но еще не забыл, каково это — загонять свою жертву.
— Вы ведь не просто так мне помогаете? — тихо спросила Алина.
Они сидели на сцене старого репетиционного зала. Эта часть оперного театра требовала реставрации и ею давно никто не пользовался. В углу громоздились сломанные декорации, а под потолком висели остатки бархатного занавеса, выцветшие до грязно-бурого оттенка. Пахло пылью и сыростью старых балок. Тонкая бледная ладонь примы бережно опустилась на плечо дублерши.
— Милая, что за сомнения? — мягко спросила Элеонора, склоняясь ниже.
Алина перевела взгляд на бумагу, тлеющую на подносе, потом на медный кубок.
— Ну… Вы обычно ни с кем не общаетесь из труппы.. Столько лет исполняете эту партию. И вдруг соглашаетесь помогать мне. Рассказываете секреты, приводите сюда… Не знаю... Просто странно.
Элеонора выдержала паузу, а потом негромко рассмеялась.
— Думаешь, я боюсь, что ты займешь мое место?
— Я не..
— Думаешь я пытаюсь тебе как-то навредить?
— Я не это имела в ви…
— Алиночка, дорогуша, если бы я захотела избавиться от конкурентки, я бы выбрала менее замысловатый способ. Но ведь ты сама пришла ко мне в гримерку. Это ты плакала и размазывая тушь, повторяла, что не чувствуешь героиню. Умоляла научить звучать так, чтобы у первого ряда перехватывали дух. Разве я выставила тебя за дверь? Разве пожалела для тебя времени? — сказала Элеонора, аккуратно наклоняя поднос и высыпая пепел в кубок.
— Нет… — выдохнула Алина, всё еще чувствуя, как признательность мешается внутри с липкими неприятными подозрениями.
Алина вглядывалась в темные глаза наставницы в попытках нащупать двойное дно. Зачем? Зачем неприступная Элеонора привела ее в эту мышиную сырость? Почему так бережно гладит по волосам, словно родную дочь, но смотрит при этом с каким-то жадным нетерпением? Всё происходящее походило на священное таинство, но одновременно напоминало пытку.
Весь этот месяц Элеонора казалась непостижимой. Она подолгу сидела с ней в репетиционной: ставила дыхание, учила не зажиматься на верхах, мягко поправляла осанку и жесты. Но чем ближе подходила дата премьеры, тем сильнее Алина замечала, как тяжело это дается самой наставнице. Элеонора всё реже сама показывала сложные фрагменты, ограничиваясь лишь сухими замечаниями. Порой и вовсе сидела неподвижно, глядя на Алину с какой-то тяжелой тоской — словно на приговоренную к казни. А за несколько дней до начала сезона заговорила о глубинном понимании роли и “актерском посвящении”.
Действительно ли прима увидела в ней достойную преемницу… Или она просто проверяет, до какого предела готова дойти молодая “соперница” ради главной партии сезона. Поэтому Алине так необходимо было понять:
— Но всё же, почему вы согласились? Вы правда хотите мне помочь?
Элеоноре на миг стало почти тошно от её невинности. Но чем больше времени Элеонора проводила с Алиной, тем сильнее понимала, насколько девочка похожа на неё в молодости. В лице и движениях проскакивало знакомое: например эта манера чуть вздергивать подбородок, когда хочется казаться увереннее, чем есть на самом деле. Но главное сходство заключалось не во внешности, а в том, как Алина грезила признанием и овациями, верила в “большое искусство”, и готова была тренироваться без устали, совершенствуя своё мастерство. Поэтому слушала наставницу, ловя каждое слово и стараясь не показывать, насколько сильно зависит от чужого одобрения.
Элеонора помнила как сама когда-то стояла за кулисами и смотрела на женщин, уже получивших всё, о чём она мечтала. Как ненавидела их за то, что они могли позволить себе ошибаться, опаздывать, стареть, даже постепенно становиться посредственными — и всё равно оставаться незаменимыми. Просто потому, что когда-то были великими. Она тогда была уверена, что однажды сможет стать лучше, чем любая из них. Что достаточно немного таланта, тяжелого труда и одной удачной роли.
Она когда-то тоже была наивной и хотела, чтобы её заметили и услышали. Чтобы после спектакля люди ещё долго не могли вернуться к обычным разговорам, потому что в их ушах продолжал звучать именно её голос. И вот теперь перед ней сидела та, которая хотела ровно того же. На мгновение Элеонора почувствовала что-то похожее на сочувствие.
— Потому что мне когда-то тоже помогли. — прозвучал наконец ответ, показавшийся Алине искренним.
— То есть вы сами тоже..? — переспросила она.
— Что?
— Когда-то это делали? Ну.. Проходили посвящение?
Элеонора посмотрела на кубок, неопределенно повела плечами и едва заметно поджала губы.
— Сейчас это твой ритуал и твой эликсир. Но в нем не хватает последнего ингредиента.
Элеонора взяла руку Алины. Движение было медленным, почти благоговейным. В другой руке у примы блеснуло что-то маленькое и металлическое. Острие вспороло подушечку большого пальца. Алина дёрнулась, но Элеонора держала крепко. Несколько тяжелых алых капель сорвались вниз, с шипением утонув в горячей золе. Следом женщина откупорила небольшую фляжку и плеснула в кубок красное вино.
Смесь пошла мелкими пузырями. По залу поплыл тяжелый дух погреба и прелой земли, но быстро исчез в ярких алкогольных парах.
Элеонора подняла кубок обеими руками и протянула его девушке. Алина взяла чашу, но не сразу поднесла её к губам. Желудок сжался от одного вида густой, лоснящейся жижи.
— Нет… Элеонора Генриховна, это безумие. Это же просто грязь! Вы смеетесь надо мной? Меня вырвет…
— Девочка моя… глупая, милая девочка, — прошептала она ласково. — Неужели ты думаешь, что после всех этих репетиций я хочу твоего позора? Всё это время ты ходишь вокруг одной и той же проблемы. Ты зубришь клавир, знаешь движения, куда повернуть голову, когда повысить ноту. Но ты не понимаешь, почему героиня соглашается на сделку с ведьмой.
Алина опустила глаза.
— Я понимаю, это ради любви и...
— Нет. Ты понимаешь сюжет. Теорию… Это разные вещи.
— Просто эта… эзотерика.. я не уверена, что она мне поможет. Я бы могла просто больше репетировать и..
Элеонора мягко перебила ее.
— Что сказал тебе тогда режиссер после первого акта? Напомнить? Алиночка, у вас хрустальное, чистое сопрано, но в “Песне к Луне” вы звучите как сытая школьница на утреннике. — подражая манерности режиссера продекламировала Элеонора. — Да, в вас есть юная наивность, необходимая для первого акта. Но что дальше? Где глубина? А в конце что вы мне дадите? Мне нужен холод нежити, выменявшей самое дорогое на шаг по суше. В итоге потерявшей всё! Вы готовы вырвать язык ради любви, а поёте так, будто выпрашиваете конфету!
Слова главрежа до сих пор отдавались во рту неприятной горечью. Алина больно прикусила губу.
— Да, но на спевке маэстро сказал, что у меня безупречное легато...
— Алина, — отрезала наставница. — Ты же понимаешь, какую роль ты хочешь? Это тебе не Моцарт с его кружевами и пастушками. Ты видела состав оркестровой ямы? Семьдесят человек. Медная группа, тяжелые валторны, фаготы. Твое безупречное легато просто захлебнется — зал услышит писк полёвки, которую накрыло волной духовых.
Алина уже чуть ли не плакала, у нее начинала кружиться голова от спертого воздуха и эмоционального напряжения. Кубок в руках подрагивал.
— Прекрати рыдать! Прекрати жалеть героиню! Русалка не нуждается в жалости. Она сильна в своей решимости. Когда ведьма забирает голос, она не должна выглядеть испуганной.
— А что, если она потом пожалеет? — выдавила из себя Алина с тихим всхлипом.
— Она отдаёт самое дорогое, и всё равно верит, что поступила правильно, потому что знает, во имя чего она это делает. Вот чего тебе не хватает! Ты всё ещё думаешь, что играешь несчастную женщину, которую обманули. А нужно сыграть женщину, которая сама выбрала гибель. Она Сама согласилась на сделку. Понимаешь? Она знает, что теряет, но всё равно идёт на это.
— Но..
— Ты хотела вжиться в роль? Хотела, чтобы зал замирал? — продолжала Элеонора, с запалом. — Думаешь такое даётся просто так? Даже самый глупый зритель чувствует фальшь. Русалка платит за свою мечту тем, что ей дороже всего. Актриса, мечтающая о триумфе отдает за это свою жизнь: каждый день платит связками, голосом, сном, здоровьем, молодостью. Если ты не готова к этому счету — уходи и утешай себя тем, что осталась чистенькой. Так и останешься напуганной девочкой, возомнившая себя примой. И великой не станешь никогда.
На последних словах голос Элеоноры внезапно сорвался. Она сдавленно, с сухим хрипом закашлялась, прикрыв рот ладонью. Потом замолчала и задумчиво посмотрела куда-то в темный угол.
— Похоже ты так и не поняла, что театр не терпит слабости или сомнения. На сцене нельзя показывать, что ты боишься. Даже если боишься до тошноты, — со вздохом произнесла Элеонора. — Наверное я слишком давила на тебя. Давай заканчивать.
Она поднялась, убрала бархатный мешочек в карман, подошла к девушке и забрала кубок из ее дрожащих рук.
Алина смахнула слезы, подняла голову. Коротко кивнула и протянула руку к чаше.
— Нет, ты не готова. Не нужно делать это, только чтобы не разочаровать меня, — покачала головой Элеонора.
— Я правда хочу понять. Не теорию.. — запинаясь с жаром проговорила Алина. — Стать вами.. Ею.. Вжиться в роль.. Мне правда это нужно.
Она с вызовом посмотрела на наставницу. Элеонора мягко улыбнулась и кивнула. Приблизила край медного кубка вплотную к губам девушки, та зажмурилась и сделала глоток.
Черная холодная слизь хлынула в рот. Пепел скрипел на зубах, крупицы земли царапали язык, а терпкое вино жгло горло. Алина инстинктивно попыталась выплюнуть гадость, но ласковая рука Элеоноры, лежавшая на ее затылке, внезапно превратилась в капкан.
— Глотай, родная, — зашептала прима над самым ухом.
Зубы с тихим стуком бились о край чаши. Девушка захлебывалась, давилась, слезы ручьями текли по щекам, попадая в рот и смешиваясь с черной жижей. Она судорожно сглотнула, чувствуя, как густая дрянь ползет по пищеводу.
Элеонора разжала хватку. Алина рухнула на четвереньки, судорожно кашляя и с трудом проговорила:
— Это.. у-у-жасно.
Горло сдавило спазмом. Дыхание перекрыло, будто гортань залили горячим воском.
— Зато теперь ты знаешь, каково это — заплатить за то, чего хочешь.
Алина в ужасе смотрела на Элеонору, которая нависла над ней, с любопытством рассматривая девушку. Грудь примы вздымалась, а на лице боролись отвращение и азарт. Она смотрела на постепенно ослабевающие конвульсии дублерши, опустилась на одно колено, поцеловала ее в липкий от пота висок и тихо прошептала:
— Я и правда думаю, что ты будешь блистать.
Пальцы примы скользнули по волосам девушки, провели по щеке и на мгновение замерли на шее, возле сонной артерии. — И вот еще что. Тебе бы сменить имя.
Алина удивлённо застыла и с усилием прошептала:
— Сменить имя?..
— Ну да. Я же так и сказала. Алина — деревенское имя. Слишком круглое, беззубое, — Элеонора небрежно махнула рукой. — Для водевилей и салонных романсов у рояля. В нем нет трагизма.
У Алины не было сил возражать.
— Может Лорелея.. Лора.. А что, вполне себе.. — задумчиво проговорила Элеонора, помогая девушке подняться и аккуратно увлекая ее к выходу. — А теперь, давай отвезем тебя домой, дорогая. Уже поздно.
Как они вышли из театра и доехали до ее дома, Алина помнила смутно. Осенний туман театрального двора забивался в легкие и отдавал болотом. Уличные фонари за окном машины казались гнилушками, плывущими по мутной реке. В квартиру Алина вошла, спотыкаясь. Но морок постепенно рассеивался. В крошечной ванной она упала перед унитазом и расплакалась.
Спазмы выворачивали желудок наизнанку, но ничего не выходило. Только во рту стоял отвратительный запах сырой земли и золы.
— Тварь… расчетливая, завистливая сука… — хрипела Алина, в попытках избавиться от темного зловонного кома внутри. — Манипуляторша!
Она несколько раз почистила зубы, а потом перерыла аптечку и выпила все средства от отравления, которые нашла, кроме активированного угля. Съела бы и его, но уж слишком он напоминал прессованный чернозем.
Иллюзии таяли: Какая инициация? Какое таинство? Погружение в роль?! Чушь! Стареющая ведьма просто сломала ее, втоптала в грязь! Заставила жрать землю с пеплом, чтобы сжечь слизистую или отравить бог знает чем, что было в этой проклятой земле! Чтобы завтра на прогоне, на котором должны определиться с финальным составом, Алина не смогла издать ни звука.
— Какая же я тупая дура!! — только и могла думать Алина, обессиленно падая на кровать.
Она прокручивала в голове всё, что произошло за этот месяц. Пытаясь найти подсказки. К двум часам ночи поднялась температура, но вызвать скорую Алина не могла, если её заберут в больницу — она точно всё пропустит. К тому же пойдут слухи, и она окажется просто идиоткой в глазах режиссера и всей труппы. Наверняка Элеонора скажет, что это была просто шутка. Алина всё еще надеялась, что сон исправит ситуацию. Горло горело, но по телу разливался странный холод, ее знобило. Алина натянула одеяло до подбородка и наконец провалилась в тяжелый, вязкий сон.
Ей снилась вода. Черный омут без дна и берегов. Она погружалась всё глубже, водоросли опутывали ноги, а над водой, сквозь мутную толщу, виднелись узловатые, голые ветви старого вяза из театрального сада.
________
С утра в театре все стояли на ушах. Завтра предстояла генеральная репетиция оперы перед приглашенными гостями и критиками. Подготовка шла полным ходом.
Элеонора появилась в театре даже раньше запланированного. Уверенной походкой она прошла по длинным закулисным коридорам в сторону режиссерского кабинета. Поравнявшись с чуть приоткрытой дверью, она на секунду замерла: изнутри доносились раздраженные голоса дирижера-постановщика Эдуарда Ковалевского и главного режиссера Аркадия Кросса.
— …пойми ты, она кончилась! — истерично выкрикивал дирижер, явно уже заведённый продолжающимся спором. — Физически не тянет Дворжака! В третьем акте не потусторонний холод, а старческий треск! Русалка должна быть тонкой, юной нимфой, а на эту уже больно смотреть!
— Я всё понимаю, маэстро, — устало отозвался режиссер. — Но что прикажешь делать? Девчонка эта, ну да, прекрасно смотрится на сцене: личико, фигурка, мокрые волосы — нимфа, как ты говоришь.. поет чисто, но, черт бы побрал, абсолютно стерильно. Домашняя девочка. Голос не созрел. Там Элькина мощь нужна. Выпустим её в этом сезоне, стиснув зубы, потом подыщем кого, может из иностранок. Сам знаешь, она эту роль просто так не отдаст...
— Отдаст, куда денется! С почетом отправим на “пенсию”. Дадим ей матушку Ларину в “Онегине”. Или пусть берет Марселину — наденет чепец, помашет веером в первом акте, публика похлопает за былые заслуги, цветы подарят. Связок там напрягать не надо. Ну не Русалка она уже, ты ж сам види..!
Элеонора не выдержала. Нарочито громко постучала в дверь, а затем с достоинством вошла.
— Ох, дорогуша. Это ты! В такую рань. — излишне любезно приветствовал ее Кросс, затравленно глядя на дирижера.
— Элеонора, душенька! Прекрасно выглядишь. — Эдуард с жаром поцеловал ей руку.
— Просто хорошо выспалась. — рассмеялась прима, которая сегодня действительно была свежее и живее обычного. Её привычная бледность сменилась легким румянцем.
Она отняла руку у дирижера, мягко коснулась кончиками пальцев своей шеи, на секунду задумалась и сказала:
— Кстати, Эдуард Карлович, хотела вам сказать, что финале оркестр снова глушит вокальную строчку. Следует чуть поработать над мизансценой у озера. Я не намерена форсировать звук ради ваших духовых.
— Хорошо, посмотрим, что можно сделать, — наигранная дружелюбность дирижера потухла.
Элеонора повернулась к двери и собралась уходить. Кросс окликнул ее:
— Эм, а зачем ты вообще заходила?
— Да, хм.. Ничего важного. Просто зашла поздороваться и пожелать удачи перед открытием сезона. — бросила она, выходя из кабинета.
Элеонора хотела мирно закрыть с режиссером вопрос по поводу постановки, но после услышанной перепалки миролюбивый настрой куда-то делся. “Пусть завтра немного понервничают” — усмехнулась она, и направилась в сторону гримёрных.
Предстояла финальная примерка нарядов. Алине звонили уже несколько раз. Телефон был отключен и лежал разряженный в коридоре. А сама Алина падала сквозь слои стылой, непроницаемо-черной воды. Она пыталась грести руками, но пальцы путались в склизких нитях водорослей. Девушка барахталась, чтобы отцепить их от себя и с ужасом поняла, что это были вовсе не водоросли, а мокрые, длинные волосы, колыхавшиеся в толще мутной воды.
Алина хотела позвать на помощь, но глотка была набита мокрой землей. При каждой попытке вдохнуть в рот затягивало холодную воду с крупинками пепла, раздирающими трахею.
Внизу не было дна, лишь бесконечная серая муть. Высоко над головой едва виднелся круг света, похожий на театральный софит. Алина отчаянно работая руками поплыла в его сторону и с трудом смогла выбраться на берег, окутанный плотным туманом. За пеленой смутно проступали контуры тонкой человеческой фигуры.
________
В примерочную просеменила старая костюмерша, толкая перед собой стойку с шелковыми костюмами наяд.
— Дублёршу всё еще не можем найти. — сообщил помощник. — Кросс в ярости, но сказал пока сосредоточиться на Элеоноре Генриховне, она в основном составе.
— Ох, грех один с этой оперой, — шептала костюмерша своей юной помощнице, которая держала коробку со сверкающими аксессуарами.
Кряхтя женщина развешивала наряды на вешалках и тихонько причитала:
— Тьфу-тьфу, видать опять какая-то беда. Проклятая партитура, прости господи. Сто лет прошло, а все не уляжется. Когда Верейская в двадцать четвертом прямо в костюме в сад выбежала, да на плакучем вязе удавилась, после того, как премьера ей не досталась, говорили же, сжечь ноты, не играть больше! Не простила Лилия, что премьеру сопернице отдали. А наши всё ставят…
— Говорят, она была талантлива, — тихо сказала помощница.
— Говорят, она была совершенно невыносима, — бросила Элеонора, вставая из-за гримёрного столика. — А еще оказалось слишком гордой. Как и большинство талантливых людей. Лидия Николаевна, прекратите пугать девочек старыми суевериями. Эту партию я пою уже десяток лет и пока ничего такого уж страшного, помимо кривых швов на на костюмах. в этом театре не встречала.
— Кстати, это платье нужно будет чуть ушить в боках, — добавила она, указывая на вешалку.
_______
Алина то проваливалась в тяжёлый сон, то просыпалась от ощущения, что кто-то стоит возле кровати. Несколько раз ей казалось, что откуда-то из соседней комнаты доносится тихое женское пение. Она даже пыталась прислушиваться, но каждый раз, когда открывала глаза, звук исчезал.
Алина стояла на сцене посреди озера. Однако не было ни декораций, ни зрительного зала. Только неподвижная вода и лунная дорожка в отражении. Она ощущала, что должна петь, но не могла припомнить ни строчки. Из глубины поднялась женщина с мокрыми волосами и длинной белой шеей, которую опоясывала глубокая багровая борозда, прикрытая черным ожерельем. Алина не в силах была двинуться и как будто бы приросла к сцене, наблюдая, как женщина приближается к ней. На ней было платье из чешуйчатой ткани, потемневшей от воды и намертво прилипшей к иссохшим рёбрам. С подола тонкими струйками стекала вода.
Она приблизилась, протянула руку, и Алина увидела, что пальцы женщины были очень длинными и почти прозрачными. Они коснулись её горла. Женщина открыла провал рта и дыхнула девушке в лицо чем-то затхлым. Пальцы всё глубже входили в горло Алины, а следом, вибрируя и пронизывая всё её тело неожиданно зазвучала “Песня к Луне”.
Алина проснулась от собственного вскрика.. Она лежала на боку, вцепившись пальцами в шею. Голова раскалывалась, горло саднило, будто она кричала всю ночь. Во рту всё ещё стоял отвратительный привкус золы и железа.
______
После всех приготовлений сотрудники разошлись. Элеонора сидела возле своего столика и доставала из ящичков вещи, аккуратно складывая их в небольшую коробку. Выкинула какие-то уже ненужные бумажки: старые нотные листы и рукописные заметки. На дне нижнего ящика лежала бархатная коробочка. Женщина открыла ее, посмотрела на украшение из темных камней и поморщилась.
Элеонора примерила его двадцать пять лет назад, когда готовилась получить первую партию в Русалке. Она очень хотела вжиться в роль и никак не могла нащупать этот нерв, необходимый для роли. Она не оставляла тренировки даже после окончания общих репетиций. Стоя в одиночестве на сцене, она любила представлять полный зал и свой будущий триумф.
Незадолго до премьеры костюмеры перебирали коробки с аксессуарами со старых постановок. Элеонора не удержалась и заглянула в одну из них, подписанную “Русалка. Верейская.” Она знала про судьбу актрисы, но смеялась над театральными легендами и совсем не была суеверной. В горе пыльных тряпок обнаружилась коробочка с ожерельем. Оно заворожило Элеонору, от темных сверкающих камней веяло холодком. Казалось, стоит надеть его — и она прикасается к чему-то пропитанному чужим отчаянием, и тем самым трагизмом, которого ей не хватало на репетициях. Элеонора осторожно надела украшение и защёлкнула застежку. Посмотрела на свое отражение — черные камни резко контрастировали с белой кожей и подчёркивали тонкость шеи. Элеонора открыла рот и запела:
— Měsíčku na nebi hlubokém …
Ария лилась привычно, мягкое сопрано разлеталось по помещению и набирало силу. Воздух стал гуще и резонировал. В момент очередного вдоха Элеонора вдруг почувствовала укол в шею. Иголочка на старой застежке впилась в кожу, а ожерелье вдруг неожиданно сильно сдавило горло.
Элеонора испугалась, закашлялась и сорвала с себя украшение. От резкого движения застежка вылетела, а нить камней повисла в руке. Голова кружилась. Решив, что ей просто стало плохо от духоты и бессонницы, девушка быстро собрала весь реквизит и отправилась домой отсыпаться. Но ночью ее мучили кошмары.
А на следующий день во время репетиции она запела так, как никогда прежде не пела. Голос звучал удивительно свободно, наполнившись глубокими, завораживающими обертонами, от которых у сидевшего в партере режиссера загорелись глаза. Когда на следующей репетиции она повторила этот успех, вопрос о первом составе закрыли окончательно — главную партию отдали ей, гадая, почему она до этого прятала такой диапазон.
____
В день генеральной репетиции за кулисами гремела буря: Элеонора не явилась, ее гримёрный столик был вычищен, а телефон недоступен. Близился полдень — через полчаса уже нужно было открывать двери для приглашённых на прогон гостей.
— … где хотя бы эта сопливая девка?! — орал главный режиссер, врываясь в карман за сценой и швыряя клавир в стену. — Алина! Жива она там или сдохла?!
Помощник выпалил:
— Алина недавно приехала, ее красят, но мы не делали для нее примерку, она вчера болела — говорит чем-то отравилась. Бледновата, но вроде готова.
— Мать твою! Это просто катастрофа! Запихайте ее в костюм Элеоноры и тащите на подмостки! Пусть даже без оркестровой пробы!
Окончательно придя в себя на рассвете, Алина первым делом потрогала лоб — ночной жар спал, а саднящая боль в горле исчезла. Но облегчения это не принесло: в глубине гортани ощущался неестественный, ледяной холодок.
Включив телефон, она обомлела — проспала больше суток, пропустив и финальную примерку, и утверждение основного состава. В панике натянула первое, что попалось под руку и помчалась в театр, представляя, с каким треском ее оттуда выкинут.
Оказаться сегодня на сцене она никак не ожидала. Всё дальнейшее пронеслось как в тумане: в каком-то оцепенении она сидела в кресле гримёра, содрогнулась, когда на спине затянули платье цвета морской волны с тяжелым, похожим на рыбий хвост шлейфом, безвольно приняла парик из рук костюмеров и позволила водрузить себя на каменный пьедестал у самого края декоративного озера.
Очнулась она только когда поняла, что тяжелый бархатный занавес перед ней мягко ползет вверх. Огромная светящаяся луна на заднике бросала призрачные блики на поверхность сцены, у ног клубился плотный дым. Арфа рассыпала мелодичный пассаж, вкрадчиво зашелестели скрипки, имитируя нежное колыхание воды.
Сердце у Алины колотилось, гулко отдаваясь пульсацией в затылке. Она знала эту партию идеально и могла пропеть ее безошибочно, но сейчас гортань словно стянуло обручем. Алина заставила себя разжать губы. Звук пошел — чистый по нотам, но плоский и сдавленный.
Кросс сидел в седьмом ряду партера в окружении постановочной группы и яростно тер виски, зло шипя:
— Ну что за детский утренник! Элеонора, дрянь старая, знала же, когда подлянку устроить… Подслушала-таки вчера? Катастрофа.
Зал начинал тихонько перешёптываться.
К финалу арии, на последней высокой ноте, в девичьем голосе вдруг прорезался странный, царапающий призвук — будто по хрусталю провели гвоздем. Дирижер резко вскинул голову к сцене и недовольно скривился.
Режиссер совсем опустился под кресло, пытаясь спрятаться и не видеть сцену. Если Алина так пела в первом акте, для которого подходила идеально, на финальной арии постановку точно можно будет хоронить. Во время небольшого антракта Кросс избегал контакта с критиками, чтобы не пришлось оправдываться. Шепотом материл Элеонору и вполголоса ругался на подчинённых.
Во втором акте в партитуре Дворжака у Русалки не было ни единой ноты — что несказанно радовало Кросса. Ведьма забрала ее голос в обмен на человеческие ноги. Героиня бледной тенью бродила по бальной зале, немая и отвергнутая. Алина ощущала эту сцену всем телом, и боль на её лице не была поддельной.
Оркестр гремел — те самые семьдесят инструментов, о которых предупреждала проклятая Элеонора, вздымались тяжелой волной и захлёстывали девушку. Она металась по сцене, ощущая как гортань стягивает всё туже. Пыталась вдохнуть глубже, но воздух с хрипом застревал в горле. Что-то чужеродное будто прорастало в легких и медленно заполняло пространство, вплетаясь в живую плоть.
В третьем акте свет на сцене приглушили почти до черноты. Декорации вновь сменились на озеро, только на этот раз мертвое и зловещее. По сюжету отверженная Русалка возвращалась в родной омут, но была уже не невинной нимфой, а проклятой нежитью, чей зов несёт гибель.
Алина шагнула к краю подмостков, мокрый подол тяжело волочился по полу. После первого провального акта и небольшой передышки во втором, теперь в ней вскипала злая решимость: если это ее последний выход — она сорвёт связки, но заставит всех себя слушать.
Алина вступила в финальную часть арии на пределе. Пальцы дрожали, но голос звучал ровно и пронзительно. Впереди ждала кульминация — си-бемоль поверх грохочущего оркестра. Внутри не осталось ничего, кроме отчаянного желания совершить невозможное для безупречного завершения выступления.
Она сделала вдох и взяла верхнюю ноту.
Удар по связкам был такой силы словно лопнула тугая струна.
Из груди девушки вырвался звук, от которого зал качнуло. Это был не голос Алины и даже не голос прежней Элеоноры. Это был плотный мощный голос, который легко перекрыл валторны и контрабасы. В нём звенела вековая тоска и торжествующая потусторонняя ярость, словно доносящаяся из самой глубины черного омута.
_____
Элеонора свернула в дальний угол театрального парка, присела на скамейку и посмотрела на заднюю часть здания. В последний раз она разглядывала запылённые окна старой репетиционной — той самой, где когда-то всё и началось. Прислушалась: сквозь стены доносился приглушённый гул оркестра. Должно быть, второй акт уже подходил к концу.
Двадцать пять лет назад, после той ночи ее жизнь изменилась. Она действительно блистала и стала главным открытием сезона: пресса захлёбывалась от восторга, на поклонах сцену заваливали цветами. Днём она упивалась обрушившейся славой, а по ночам мучилась от кошмаров. Через год стало труднее дышать, а иногда после пробуждения она едва могла говорить.
Элеонора не сразу осознала, что внутри неё поселилось нечто чужое. Оно кормилось её телом, забирало по капельке жизнь, даруя взамен этот нечеловеческий, завораживающий тембр. С каждым театральным сезоном Элеонора всё сильнее чувствовала холод, и всё чаще просыпалась с ощущением удавки на шее. На сцене она сияла как прежде, но вне сцены силы покидали.
Она перепробовала всё: посещала врачей, которые в итоге разводили руками, не понимая причины ее недомоганий, бабку-шептунью, гадалок и медиумов — эти лишь тянули деньги и тоже никак не помогли. В отчаянии она перерыла коробки со старым реквизитом и снова нашла ожерелье. Много месяцев Элеонора носила его с собой, пока однажды не решилась уколоть подающую надежды, но не обладающую особым талантом юную певицу. Убеждая себя тем, что “Дарует ей славу и признание, которого та никогда бы не смогла добиться сама”.
Элеонора несколько недель выходила на сцену в ужасе: вот сейчас, на верхней ноте, голос оборвется, и она опозорится на весь зал. Неужели она так легко отдала своё величие какой-то бездарности? Да, это её убивает, но и делает бессмертной. Может и пусть тварь доест её, лишь бы не превратиться в посредственность. День за днём она спорила с собой, сходя с ума от тревожного ожидания, однако ничего так и не произошло. Из горла продолжал звучать чужой инфернальный голос, повергающий публику в экстаз. Так Элеонора поняла, что насильно такой “подарок судьбы” не сбрасывается.
Оставался последний выход — навязать этот дар тому, кто сам за ним потянется. Сейчас она чувствовала вину за то, что так переборщила с “посвящением”. Элеонора была уверена, что достаточно лишь укола застёжкой. Но кто же поверит в сакральность ритуала, если в нем нет театрального антуража, надрыва и преодоления. Элеонора убеждала себя, что всей этой мерзостью давала девчонке шанс одуматься. Как будто надеясь, что та, увидев землю и пепел, осознает, что её наставница просто безумная “старая ведьма”, испугается и сбежит.
______
Главный режиссёр застыл в кресле. Дирижёр опустил левую руку, перестав показывать вступления — оркестр играл автоматически, подчинённый воле темной стихии. Осветители вцепились в поручни прожекторов, боясь пошевелиться.
Алина пела, ощущая, как от звука всё внутри вибрирует. Её мощный голос, не встречая преград, поднимался под самый купол, заставляя дрожать хрустальные подвески люстры. За слепящей полосой света не было видно зрителей, но она физически ощущала на себе их прикованные взгляды. Её уже не волновала Элеонора и то, что произошло в старой репетиционной. Она наконец-то чувствовала, что мечта сбывается.
______
Элеонора чуть улыбнулась, услышав мощное эхо “Ó, marná je, marná touha má!”, встала и пошла к выходу из парка.
— Прости, девочка, — произнесла она едва слышно.
В ней смешивались жалость и облегчение. Бросила последний прощальный взгляд на окно своей гримёрной. Впервые за много лет она вдохнула свободно и ей действительно захотелось петь. Но она молчала. Пусть теперь поёт другая.