Острова за облаками

Чтобы парить и не падать, не нужны крылья. Для меня воздух всё ещё густой, тягучий, нежный. Он подхватит, удерживая в крепких объятиях, стоит только шагнуть за край. Я люблю купаться в закатных лучах, лежать, раскинув руки в стороны, смотреть, как глубокая синева с блеклыми белесыми мазками уступает место тёмно-синему сумраку, затем темноте. В тот миг, когда свет исчезает с последним яростно-бессмысленным проблеском, воздух теряет плотность, рассеивается, как свет, остывает стремительно, и я так же стремительно падаю, несусь сквозь бездонное пространство вниз. Воздух больше не держит, он давит: чем ниже, тем сильнее, и мне иногда хочется просто падать, забыть про осторожность, не бояться, но падать.

«Что там, в сжимающей всё сильней и сильней темноте?»

Мой мир не любит темноту. Она правит лишь несколько минут между ярким светом звезды, Богини Жизни, и отражённым сиянием в буйстве красок Наур'им — Бога Войны, что властвует над небесами от часа заката до часа рассвета. Бог Войны жесток и требователен, его свет тусклее дневной звезды, он греет едва-едва, и даже самое молодое и прозрачное тело не обопрётся надёжно, с лёгкостью. Падение замедляется, но это всё ещё падение — не полёт.

Стучу два раза по ремню на левом плече, сообщаю крыльям, что готова, и они тотчас раскрываются за спиной. Ревущий поток, раскалённый добела, ярится, но быстро затихает в оковах лёгких чешуек. Одна за другой они выстраиваются в хоровод, танцуют, кружатся и замирают в линиях тонкого скелета. Присмиревшее пламя не горит, только светит оранжевым, иногда пульсируя, становясь то белым, то жёлтым, то снова оранжевым. Говорю мысленно: «Вверх!» — и крылья поднимают, унося подальше от мрачной глубины. Всматриваюсь на прощание в мглистую, бездонную марь:

«Сегодня я была ближе к границе, чем когда-либо ещё».

На острове один за одним зажигались огни — то Дети Неба расправляли крылья, взлетая в холодные небеса. На самом верху дозорной башни засиял свет, служащий маяком и для охотников, и для воинов. Каждый знает: залетишь далеко, и Сулэ прогневается. Ее энергия вовсе не бесконечна, а чем старше охотник, тем больше ее нужно.

Я летела к серебристым искрам, они только что появились, будто щедрой россыпью. Всегда появляются, хотя и не всегда так много. В закатный час, под сенью Наур`им, чья поверхность замотана в дымчатые, постоянно движущиеся полосы, на самой границе между мглистой бездной и сумраком ночи, зарождаются кристаллы. Слишком легкие, чтобы провалиться в плотную темноту сквозь облака, но и Сулэ в их телах, чистая и не укрощенная, слишком слаба. Она не способна поднять кристаллы выше, отчего серебристые искры плавают на невидимых волнах, всегда на одной высоте.

«Красиво», — подумала я, глядя на мигающие вспышки-искорки.

Напоминает о звездах. Я их видела всего-то пару раз, но в последний на темном небе, открывшемся в минуты безвластья между Богиней Жизни — Куилиэль и Богом Войны, сверкали огни — холодные, загадочные. Сотни, а может быть, и тысячи ярких огоньков, таких далеких, что никак не достать. Да и не нужны они никому, эти звезды, кроме меня, а кристаллы — вот они, руку протяни, и твои. Кристаллы нужны всем: на нашем острове, и на том, что парит в трех часах в сторону восхода, и на всех остальных, о которых мы ничего не знаем, ведь они скрыты за пределом полета. Уверена — кристаллы нужны и там.

Стайка юных охотников меня опередила. Я только подлетала, а они уже вовсю собирали кристаллы Сулэ в набедренные сумки. Прозрачные фигуры, едва различимые в лучах ночного светила, пархали с легкостью от одной искры к другой, щебетали меж собой, довольные удачным сбором, счастливые, беззаботные. Я нахмурилась, Сулэ не любит беспечность, одаривает энергией лишь тех, кто собран, кто знает цену и себе, и жизни.

Мой мир — не место для беспечных юнцов. Каждый островитянин взрослеет, чтобы не умереть, а как повзрослеет — гибнет.

После окрика пересмешки кончились. Улыбки исчезли, появилась четкость и слаженность. Никто не возмутился, не возразил в ответ, и я бы удивилась, если бы кто посмел. Надеюсь, Небо не успело разозлиться.

 

Враг напал сверху.

До того темноту разгоняли только серебряные огоньки, гаснущие в сумках охотников, но сейчас ее наполнили росчерки оранжевого и алого цвета. Рывок с ярким следом хвоста, вспышка, темнота. И опять, и снова, и еще.

— Сулэ, да сколько же их? — закричала я.

Пламенный клинок вычертил дугу, едва не отхватив руку. Крылья не позволили, утянули вниз, без приказа. Я и подумать не успела. Не может быть! Крылья не принимают решения сами. Значит, успела. Только не помню как. Без разницы, некогда мешкать. Выхватила собственный генератор, надавила на спусковой крючок, и вот уже пламя встречает пламя. Сулэ кипит и плавится, разбрызгивая обжигающие капли. Бьется в истерике от досады, от злости на непутевых детей. Каждый отбитый удар высвобождает энергию десятка кристаллов, каждый взмах крыльев, чтобы рвануть к врагу с немыслимой скоростью — еще пригоршня. Целый остров жив всего лишь одним неделю, но жизни охотников, здесь и сейчас, гораздо важнее. Без них остров не протянет и дня.

Мой враг старше и сильнее. Усмехался сначала, пока нападал. Еще бы — девчонка, низкая, щуплая. Легкая цель. Я стерла ухмылку с его лица. Двумя ударами. Третьим сорвала голову, оставив спекшийся обрубок. Тело задергалось, закружилось, влекомое обезумевшими крыльями, затем они погасли — всегда гаснут, если хозяин мертв. Безвольная плоть с твердой, осязаемой кожей упала в бездну так быстро, как может упасть только очень взрослый островитянин.

«Как его крылья держали вообще?» — мелькнула странная мысль, но я не могла позволить себе слишком долго раздумывать. Остальные охотники все еще в опасности.

Мой второй враг ещё старше первого. Тяжёлые, неуклюжие движения, рваное и судорожное дыхание, а в глазах — отчаяние. Он знал, что проиграет. Мой меч взлетал и падал, почти не встречая сопротивления. Враг отбивался, потом только уворачивался, и я уже чувствовала сладость победы на губах, но в конце концов убил его не меч. Крылья вдруг с шипением погасли. Враг взмахнул руками в попытке ухватиться за воздух, но Куилиэль спит, а он совсем не юнец. Его тело, грузное, тяжёлое, плотное, полетело вниз. Он закричал, громко, с надрывом. Замолотил руками и ногами по ненадежному, разряженному воздуху, а тот и не пытался подхватить и удержать. Не смог бы. Я смотрела в глаза поверженному врагу столько, сколько могла, и видела лишь ужас, а вместе с ним — обиду. Он вовсе не хотел умирать.

После четвёртого враги закончились.

— Йениэль, собери отряд, — приказал сотый, пролетая мимо. Его генератор всё ещё работал, и горящий меч сыпал искрами, оставляя след из всполохов, быстро остывающих и гаснущих.

— Мой десятый…

— Он мёртв, — перебил меня сотый. — Отряд теперь твой, выполняй приказ.

Я поежилась. От предрассветного холода ли, или всё же от ощущения смерти, ходящей по пятам. Дыхание бездны. Я его чувствую, когда на закате падаю слишком низко. Оно пугает, но и манит, и сейчас оно опять рядом. Дышит в затылок, будто стоит за спиной.

Я порылась в набедренной сумке, нащупала сигнальную трубку и разрядила в сторону Наур`им. Сиреневый всполох взлетел вверх и по широкой дуге ушёл в темноту. На фоне четырёх исполинских полос, что единственные остались видны на небосводе, маленький огонёк казался жалким и незначительным.

Сигнал отряду подан. Пора домой.

 

***

 

Сулэ — наше небо, наш дом, наша опора, наша энергия. Днем она укачивает своих детей в объятиях, поддерживает и направляет. Чем младше ребенок, тем отзывчивее и нежнее мать. Вся природа подчинена одному закону.

Так любил говорить папа, а я не очень хотела слушать. Ну какое мне дело до легенд? Сулэ дает силу крыльям и мечам, благодаря ей живут острова. Вот и все, тоже мне великие тайны. Сейчас я бы слушала папу и днем, и ночью, без остановки, лишь бы он был жив. В моей голове чудесная картина: сижу, прижавшись к теплому боку, расспрашиваю о чем-нибудь, например о Боге Войны, отчего он такой жестокий? Не потому, что интересно, нет, просто чтобы подольше вот так, в тепле. Рядом. Папа улыбается, треплет по волосам, прижимает к себе и отвечает, что Наур`им вовсе не жестокий, но и не добрый. Говорит, он не может быть ни тем, ни тем, ведь Бог Войны — никакой не бог, а такой же мир, как и наш. Только больше. Гораздо больше. Какая ерунда, думаю я, но вслух ничего не говорю, лишь обнимаю крепче.

Босые ноги шлепают по чуть теплому полу, звуки шагов разлетаются и множатся в высоких сводах. Коридор ведет в молельный зал — таинственное, запретное место. В него вхожи только жрицы и сотые-воины, коих осталось в живых всего двое. Коридор заканчивается широким проемом, а за ним — большая круглая зала под стеклянным куполом. Вниз уходит лестница в три марша, рассекая выступы пустых трибун.

Мама говорит: раньше всех без исключения островитян пускали в молельный зал в особый день. День, когда Куилиэль не сходит с неба. Тогда трибуны заполнялись мужчинами и женщинами всех возрастов. Охотники, воины, мастеровые — никому не возбранялось занять место на трибунах, и каждый мог вознести молитву Сулэ искренне и с радостью. Случалось, мест не хватало, тогда заполнялись и лестницы.

— Súle, tiro na vail ana Sulunuriem. Небо, будь благосклонно к своим детям! — пели жрицы. Они стояли в кругу, внизу, у подножия трех лестниц. И, хотя жрицы скрывались под белыми, длинными балахонами, каждый знал, кто они и как выглядят. Их тела больше не пропускают свет, не преломляют его, не переливаются всполохами мелкой ряби. Воздух отторгает их, а Сулэ неспособна поддержать, даже с крыльями. Взрослые, тяжелые, единственные, кому все еще дозволено жить.

Жрицы поют молитву, и Дети Неба вторят им:

 — Súle, tiro am mîn na vail. Небо, смотри на нас!

Так говорит мама, и я ей верю. Я и сама, пусть и смутно, помню, как звонкие и громкие голоса звучат вокруг. Две высокие тени рядом — одна надежная, крепкая, будто камни в основание нашего дома, — всегда защитит и успокоит. Другая — нежная и ласковая, теплая, как дневная звезда. Я еще не знаю, как она называется. Эти тени — мои мама и папа. Они поют, а я подпеваю, хоть и не впопад.

В молельный зал уже давно не впускают посторонних. Таинство высвобождения Сулэ из серебристых кристаллов, что в праздничный день, что в обычный, теперь не больше, чем необходимость. Как пекарь достает горячий хлеб из печи, как портной шьет одежду, так жрицы извлекают Сулэ, и та ровным, но быстрым потоком струится по отводящим каналам. Опустошенный кристалл тускнеет, потом испаряется, а на его место встают все новые и новые. Война, как прожорливое чудовище, сжирает кристалл за кристаллом, день за днем, и никак не насытится.

Я часто произношу это слово — война. Юные охотники посмеиваются, беспечные недоросли. Воины постарше хмурятся, но молчат, а мама грустит, а иногда и плачет. Ведь раз так, то она уже и не знает, кто быстрее падет в бездну — я или она. И я не знаю. Только хочу быть первой. Чтобы не прощаться больше, теперь уже с последним любимым человеком.

— Они отправляют в бой стариков, — говорит мой сотый.

— На смерть, — усмехается второй из оставшихся. — Хотя, какая разница, все равно бы умерли, и очень скоро. Бросает в мою сторону быстрый взгляд, все еще ухмыляясь. Гадкий тип, ненавижу его. Старше всего на два года, самый молодой сотый. Все девушки острова вьются рядом, смеются, щебечут в надежде на что? На любовь? На заботу? На статус и почитание в обществе? Ничего из этого он не даст, ничего, кроме насмешек и язвительного снисхождения, уж я-то знаю. Вот и сейчас издевается. Знает про мою маму и хочет побольнее кольнуть. Просто так. Для забавы. Хорошо, что не он мой сотый. Дети Неба с одного острова не убивают друг друга. Он стал бы первым убитым.

— Йениэль! Ты пришла. Хорошо, займи место рядом со мной.

У моего сотого ровный, глубокий голос. Он вселяет надежду и уверенность, вот и теперь помогает успокоиться, обуздать взбунтовавшиеся нервы и тело. Я удивляюсь приказу, нет — просьбе, но не подаю виду. На самом деле я знаю, зачем меня пригласили. Ну хорошо, не знаю — догадываюсь. Война — самая крутая лестница наверх. Я соглашусь, но попрошу услугу взамен. И мне не смогут отказать, не посмеют.

 

***

 

— Нет.

— Мама…

— Я сказала, нет. В нашем доме много света. Он небольшой — две комнаты, кухня и коридорчик, но в нем всегда чисто и светло. Мама старается. Любит порядок и меня ругает порой, будто я всё ещё несмышлёныш.

— Осторожнее, — говорит она, притворно хмурясь, — взлетишь неаккуратно и опять разобьёшь что-нибудь, как в тот раз.

— Мне пятнадцать, а не семь, мама! — совсем не притворно возмущаюсь я.

Смеется в ответ, машет рукой: «Знаю я, да и что с того — всё та же взбалмошная девчонка, что и раньше, и аккуратности в тебе ничуть не прибавилось».

Мы часто переругиваемся не всерьёз, но сегодня она злится по-настоящему:

— Ты не станешь сотой!

— Почему?

— Потому что я против. Я давно смирилась с тем, что ты — воин. Сулэ! Кем ещё ты могла стать с таким-то характером? Но еще недавно ты заявила, что теперь десятая, а сейчас вновь огорчаешь меня?

— Я не для себя! — кричу я.

Мама плачет, потом вдруг обнимает, прижимает к себе и шепчет куда-то в макушку:

— Я знаю, звездочка.

Вздрагиваю в тёплых и нежных объятиях. Так они с папой звали меня в детстве.

— Но, не надо, пожалуйста. Ты здесь. Всё ещё лёгкая, ещё летаешь. Летай, как можно дольше, прошу тебя. Неужели ты думаешь, я буду жить, петь молитвы, радоваться, когда ты падёшь в бездну? Подумай, звездочка. Может быть, мне и позволят стать жрицей, но тебе — воину — никогда. Пусть даже Куилиэль воцарится навечно, воин обязан пасть — таков незыблемый закон.

Мама приподнимает мою голову, заглядывает в глаза:

— Твой папа, он там, ждёт меня, я знаю. И я приду, спущусь с небес, как он спустился когда-то. И ты спустишься к нам, но потом. Сейчас — живи, пожалуйста!

Я отворачиваюсь, не в силах сдержать слёз. Не хочу, чтобы она видела. Я воин, а не плакса. «Нет», — говорю я мысленно. Не хочу её расстраивать, но и согласиться не могу.

 

Вокруг странная, необычная ночь. Бог Войны в сонном забытии, блеклый и мутный на фоне серой, а не черной пропасти. Облака же, наоборот, сверкают, будто подсвеченные снизу. Всполохи, от серебристого до ослепительно белого, пронизывают то тут, то там дымчатую, почти прозрачную толщу, обычно густую и непроглядную.

Огонь в руке полыхает сильнее всех печей на острове — обузданный, сжатый в тонкое лезвие, но непокоренный. Мечи встречают друг друга с ревущей яростью, жаждут разорвать, уничтожить, погасить, но силы равны. Самый безжалостный и свирепый клинок не победит сам по себе. Воин побеждает врага. Уворачиваюсь, защищая спину, ухожу от замаха, слишком широкого, медленного. Отдаю команду крыльям на рывок вперед, закрываю глаза, чтобы не заслезились от ветра, не боюсь промахнуться.

— Хальд'им скрыт от глаз, звездочка!

— Откуда…

Враг скалится в гримасе остервенелой злобы, крылья за его спиной горят красным, на пределе. Точными, быстрыми ударами рву защиту — еще один или два, и пропустит, тогда ему конец.

— Никакой он не Бог Войны, просто мир, один из многих.

— Чушь, — кричу я и продолжаю наседать, с легкостью парируя нечастые выпады.

— Эарнанет сказала мне. Я спросил. Нужно только спросить, звездочка.

Черты врага текут, будто плавятся. Меняются на знакомые, смутно, будто далекие, забытые, но стоит только взглянуть — и вспомнишь:

— Папа? — шепчу от удивления, а меч завершает дугу. Уже не остановить.

Смотрю, как безжизненное тело кружится в падении. Оно все меньше и меньше, все дальше и дальше от меня, но я застыла, скованная сном, не могу пошевелиться, только смотреть.

— Звездочка, — доносит ветер последние слова.

— Звездочка, проснись!

Меня трясут за плечо, и туман в голове рассеивается, нехотя, с трудом. Я не хочу просыпаться, но Сулэ, как же хорошо, что я всего лишь спала.

— Что случилось? — опять шепчу. В горле пересохло и першит.

— Ты кричала во сне, — говорит мама.

Резко сажусь:

— Кто такая Эа́рнанет? — спрашиваю я.

Мама удивляется, вскакивает с кровати, пятится назад, потом вовсе отворачивается.

— Папа, — говорю я, и мама вздрагивает, — сказал спросить.

Я не понимаю, — говорит еле слышно, все еще стоя ко мне спиной.

— Во сне. Он сказал: «Нужно только спросить, звездочка».

Мама вдруг оборачивается, кидается ко мне, садится на кровать рядом, смотрит в глаза пристально.

— Ты его видела? — спрашивает с надеждой, а в ее глазах слезы. — Какой он? Постарел? — Мама, — теперь уже я успокаиваю. — Он мне приснился. Просто сон, понимаешь?

Мама обмякает, сгорбившись. Ее трясет, но она очень скоро берет себя в руки. Успокаивается: — Он всегда был таким необычным, твой отец. Таким загадочным, не как все. За то и полюбила. Он порой делился мыслями, странными, как и он сам. Да и тебе рассказывал всякое, помнишь?

Киваю в ответ, а она продолжает:

— А ты кривила мордочку и сбегала, — улыбается сквозь слезы.

— Я помню. Жалею, что не слушала.

— Он не обижался, не думай, просто я тоже в конце концов перестала слушать, а ему хотелось поделиться знаниями.

— Какими, мама?

Молчит, смотрит перед собой, словно запутавшись в мыслях, утонув в воспоминаниях. — Скажи мне, — я настаиваю, и она сдается.

— Ненужными, Йениэль. Запретными. Забытыми знаниями. Эа́рнанет — звезда. Тусклая, если не присматриваться — не увидишь. Она горит всего два дня в году в двух ладонях на восток от Наур`им. Твой отец часто повторял, что это вовсе не звезда, но мир, и зовется он — Ануймар. — Дом? — перебиваю я. — Да, просто «дом». Правда, иногда твой отец говорил Ануймар`им.

Мама выпрямилась, вытерла слезы и, чуть нахмурившись, продолжила:

— Однажды, когда тебе было всего пять, он вернулся домой расстроенным, озабоченным. Долго отмалчивался, но сознался в конце концов, что ему запретили говорить об Эа́рнанет.

— Кто запретил?

— Жрицы. Больше некому. У кого еще на острове столько власти?

— Ты поэтому их не любишь?

Мама не ответила. Отошла к окну, обняла себя за плечи. Ее тело лишь слегка светилось, почти не переливаясь, и я, глядя на нее, поняла, что времени не осталось. Сулэ вот-вот откажется от своей дочери.

— Помню, раньше жрицы часто пели об Эа́рнанет. Вплетали в молитвы хвалу Богине Знаний. Потом перестали. Забыли о тусклой звезде востока и нам приказали забыть.

— Зачем?

— Я не знаю, звездочка.

 

***

 

Я стала сотой, несмотря на материнский запрет. Война пришла надолго, и времени на размышления не было. Жрицы в ответ на заветную просьбу обозвали взбалмошной девчонкой, мол, вся в отца, но обещали подумать. В отместку за своенравность я получила пять десятков из храмовой охраны и еще пятьдесят, кто вовсе не должен летать.

«Ущербная сотня», — ухмыльнулся нелюбимый мной сотый. Его десятые, все как на подбор гады и подхалимы, разулыбались пакостно. Ближайший ко мне перестал улыбаться, как только получил коротким в бок чуть ниже ребер, а пока заваливался и оседал, остальным тоже вдруг расхотелось лыбиться. Я прошла сквозь расслабленный до поры строй к своей сотне.

Общее построение на поляне рядом с обрывом — традиция. Следующий час — час заката. Время сбора кристаллов Сулэ. Охотники уже готовы. Сегодня их меньше, многие сменили сумки на мечи — по своей воле или без нее, но те, что остались, должны собрать больше, чем обычно. Намного больше. Их будут сопровождать две сотни, а еще одна — моя — останется на острове у самого обрыва, готовая в любой момент вступить в бой, если такой случится.

«Когда случится», — поправляю себя мысленно.

В лучах засыпающей Куилиэль воздух остывает, а тело набирает вес. Уже не подпрыгнуть высоко, не взлететь, не опереться о невидимую подмасть. И лишь когда Бог Войны явит пестрый лик, можно зажечь крылья и вновь вернуться в Небо.

Как только первая полоса начинает тянуться вдоль горизонта, две сотни воинов и охотники взлетают в расцветающую охрой черноту навстречу искрящейся серебристой россыпи.

— Хорошо летят, чтоб я так летал, — говорит грузный дядька в двух десятках шагов от меня.

— И ты полетишь очень скоро, — отвечает моложавый парень, похоже, бывший охранник.

— Сулэ упаси!

Мои подчиненные ожидаемо не собраны, но я ни на что другое и не надеялась. Вздыхаю тяжело: «Работа предстоит долгая и трудная». Собираюсь вмешаться в разговор, как вдруг слышу:

— Сотая наша, ты видел? — шепчет все тот же дядька, оглядывается осторожно. — Девчонка же, совсем! Ей бы куклами командовать, а не воинами.

— Это ты — воин? — усмехается парень, но, видя насупленную морду, вскидывает руки в примиряющем жесте. — Не знаю, какой она командир, твоя правда. Хочешь, спроси — ее бывший десяток в Небе. Но слышал я, что в последний сбор она в одиночку отправила в бездну четверых, так что наша сотая — воин не чета тебе, да и мне тоже.

Улыбаюсь мысленно, мне лестно, самую малость, но гундеж пора прекращать.

Сбор почти завершен. Очень скоро последняя полоса Наур`им потухнет в Небесах, а Богиня Жизни проснется и вновь согреет Детей Неба, подарит способность летать без костылей, но только тем, кто еще способен впустить свет.

Враг не пришел, и уже не придет. Куилиэль не милы ни крылья, ни мечи, и те страшатся гореть в ее лучах. Воины третьей сотни просидели на утоптанной поляне у обрыва всю ночь. Напряжение и постоянное ожидание сделали свое черное дело. В конце концов, даже самые стойкие и дисциплинированные дали слабину. Я уже не обращала внимания на перешептывания, не останавливала разговоры, что вспыхивали то тут, то там. Сбор закончен — враг не напал. Хвала Сулэ. Пусть она не гневается на пустую болтовню уставших без дела воинов.

Оглядываю свою сотню. Она уже не делится на две группы, как раньше. Теперь несколько кучек из охраны и мастерового ополчения вперемешку расположились по всей поляне. Где три человека, а где и десяток. Мои старые знакомые: молодой охранник и трусливый дядька — опять за свое. Увлеченно болтают, не обращая внимания на окружающих. Что же, послушаем:

— Он сидит там уже пятый день и молчит, — говорит парень.

— Прям ни слова не сказал?

— Да! Я дежурю у камеры раз в два дня, так вот, пока стоял, ни разу не слышал: ни просьб, ни жалоб, ни угроз. Даже всхлипов или вздохов. Пару раз поднимал забрало у щели в двери, ну чтобы посмотреть, жив ли? Так, нет, не помер. Сидит себе у стенки и молчит.

— А какой он? — спрашивает дядька заинтересованно.

— Так такой же, ну как ты, — отвечает парень, — Ну, не как ты, как я, наверное, только моложе. Мальчик почти. Не знаю, как сотая наша, во!

— Скажешь тоже, ты это, осторожнее, вдруг услышит.

— Что с того, если так оно и есть, — продолжает говорить охранник, но уже тише, — Я же говорю, обычный парень, только молодой, и еще знаешь, волосы.

— Что, волосы? — переспрашивает дядька.

— Они белые, как облака в лучах Богини!

— Ого, вот бы посмотреть! И кто же он такой, ты не сказал.

— Говорят, схватили во время ТОЙ битвы, хотели казнить, думали — из нападавших, а он откуда-то еще оказался.

— Это откуда еще? — удивился дядька, и я вместе с ним.

— Так кто же знает. С другого острова.

 

***

 

Попасть в храмовые подземелья оказалось нетрудно. Мой бывший сотый на просьбу помочь лишь хмыкнул, окинув снисходительным взглядом.

«У гада того заразу подхватил, что ли?» — подумала я.

— Любопытная рыбка первой оказывается в сетях. Помнишь поговорку, Йениэль?

Я только махнула рукой: «Заканчивай!»

Сухой, затхлый воздух застыл без движения в полумраке узкого коридора. Слева — глухая стена из крупных камней, так искусно подогнанных друг к другу, что ноготь в шов не просунешь. Справа каждые пять-шесть шагов — двери из окаменевшего дерева. На острове растут деревья, целая роща. Из них бы двери получились гораздо лучше — прочнее и легче, но жрицы запрещают использовать живую древесину. Говорят, без того воздух станет ядовитее. Может, и правда. Не знаю. Ни у одной двери, кроме самой последней, нет охраны, а у этой есть — и как же мне повезло, что оба из моей сотни.

— Вот так встреча, ребята! Не ожидала, — говорю я, подходя ближе.

С последнего сбора прошло три дня, и я, не теряя времени, не обращая внимания на слухи и насмешки, порой необъяснимо злые, каждый день гоняла сотню, нагружая тренировками: бег, рукопашный бой и полеты, очень много полетов. Жрицы успели пожалеть, что назначили меня сотой — по их мнению, я тратила драгоценную энергию Сулэ впустую. Я же считала, что права, и сотня со мной согласится. Однажды. Сейчас же они смотрят в глаза со страхом, а в спину шепчутся почти с презрением.

Вот и теперь, лишь заметив меня, оба охранника тут же выпрямились, вытянули напряженные прямые руки вдоль тела и задрали голову так высоко, как только могли:

— Súle, thira le, Iâniel!

В тишине коридора обычное приветствие вдруг показалось неуместным.

— Тише, парни, — сказала я, улыбаясь, — Здесь и сейчас я не ваш командир, а простой посетитель.

— На посещение нужно разрешение, сотая, — сказал один из парней, осторожно глядя мне в глаза.

— Не беспокойся, у меня оно есть — от первого из сотых. Достаточно веское разрешение?

— Да, Йениэль, — ответил другой, постарше, — Вполне. Проходите, прошу.

Дверь из окаменелой древесины отворилась. Я зашла и наконец смогла хорошенько рассмотреть пленника, о котором, вопреки запретам, все на острове знают и только о нем и говорят. Шепотом и с осторожностью, конечно же.

 

Отец ушел в последнее путешествие пять лет назад. Он называл падение в бездну путешествием, странно, впрочем, как и всегда. Ему было тридцать. Ровно в тридцать, ни годом раньше, ни годом позже, Дети Неба теряют способность летать. Богиня отчего-то перестает их любить, и хоть прыгай, хоть руками маши — не взлетишь. Только с крыльями, и то с трудом. Для старого и тяжелого тела нужно очень много энергии. Остров столько не даст. Вот и получается, что в тридцать ты не просто обуза хуже калеки, но и опасен для всех.

Моего деда считали странным, еще больше сына. Он придумал нечто необычное, что до него никто помыслить не мог. Дед считал, нет, не просто считал, был уверен, непоколебимо и твердо уверен — внизу, за облаками, в непроницаемой мгле есть жизнь. Называл ее поверхностью, наподобие островной земли, и что на той поверхности живут люди, в точности такие, как мы, только не летают, отчего и не могут добраться до островов.

Дед был настойчив. Безумен, уперт и настойчив. Он убедил жриц в своей правоте. С тех пор Дети Неба не погибают в последнем, безнадежном сражении, но уходят в путешествие, укрытые коконом из легких, прочных чешуек воздушной рыбы. Уходят в надежде обрести новую жизнь вместо неминуемой смерти.

Я благодарна деду. Правда. С той самой ночи меня не оставляют мысли об упавшем враге, ведь он знал, что умрет, но до конца надеялся на чудо. И обида в глазах, такая детская, неуместная. Казалось бы, ну на что ты надеешься? Но если вдуматься — еще несколько лет назад, буквально вчера, он парил не хуже меня. Полет — его жизнь, внутри его, часть его, как сердце или легкие. А теперь их нет. Словно их вырвали сквозь разорванную плоть и лопнувшие кости. Безумие! Несуразная жестокость. Но и мы поступали похожим образом совсем еще недавно, отправляя взрослых в бой, зная, что они обязательно погибнут.

Медленное погружение в белое кружево, что скрывает под собой непознанное, в скорлупе, способной выдержать удар пламенного меча. Сегодня уходят так. Отец ушел так. Без обиды в глазах, без отчаяния, но с надеждой, уверенный, что вернется. Не вернулся. И мать уйдет и не вернется. И раз уж она не мыслит себя жрицей, то нужно найти что-то еще. Уверена, есть другое решение для моей сложной задачки.

 

«Остров, что парит выше туч», — вспомнила я.

Даже прошептала заветные слова, еле слышно, как мне думалось, но пленник услышал, встрепенулся, приподнимая голову:

— Tol i fân or menel. Веришь в детские сказки, девчонка?

За всклокоченными волосами пылают в усмешке голубые глаза. Яркие звездочки небесной синевы в обрамлении грязи, намазанной причудливыми узорами по миловидному личику. «Миловидное? Личико? Нашла, о чем думать, Йениэль!» — укорила я себя голосом матери.

— Как тебя зовут, пленник?

— Я суровый воин, а чудак, вроде тебя, может сколько угодно паясничать.

«Не на ту нарвался, мальчик!»

Парень откинулся назад и навалился на стену, чуть закинув голову, потом снова посмотрел на меня:

— Забавная игра, — сказал он, все еще ухмыляясь, — Твоя взяла, поиграем. Меня зовут Дуатир.

— Камень на сердце? — переспросила я невольно, но тут же снова укорила себя мысленно: — «Кто еще с кем играет?»

Имя казалось знакомым, понятным: правильное сочетание, почти верные ударения, на похожем наречии часто дают имена и на нашем острове, только вот одна странность: стоит лишь слегка задержать дыхание на первом слоге, чуть-чуть смягчить начало второго, едва касаясь языком неба, и получится «камень за пазухой».

— Так и есть, родители отчего-то грустили, когда выбирали имя. А может, это мне предстоит грустить в будущем.

— Я бы точно грустила на твоем месте, — пришел мой черед усмехаться.

— Зачем мне грустить? Я там, где и хотел быть.

— В подземелье? — удивилась я.

— Не совсем, — сказал парень и вдруг улыбнулся. Не усмехнулся с ехидной издевкой, как раньше, а улыбнулся тепло, почти ласково. — На острове. На вашем острове.

 

***

 

Враг не появлялся три сбора подряд. На четвертый жрицы наконец распустили мою сотню до поры. В следующий раз, при нападении, воины вместе с охотниками отступят под защиту острова, а маяк погаснет, скрывая город в тени бездонных туч. Услышав приказ о роспуске, пусть и временном, я почувствовала облегчение. Одно дело — гонять все еще неопытных воинов на тренировках, тяжелых, изматывающих, но не опасных. Другое — отправить в бой, чтобы сыграть в камешки со смертью. Я знаю, та очень не любит детские забавы.

Вся храмовая охрана, что на время была в моей сотне, вернулась в казармы и на свои посты, а я и рада, потому что теперь могу бывать в подземельях чаще. У друга. Мы с Дуатиром стали друзьями всего за неделю.

«Глупая девчонка, в голове только ветер», — сказала бы мама.

И ошиблась бы. Мальчик оказался именно тем, кто мне нужен. Решением. Он хорошо скрывался, отнекивался или отмалчивался, но по маленьким крохам, легкими шажками, я выведала нужные знания, пришла вместе с ним к нужному результату. Tol i fân or menel существует. Парит высоко в небе, почти задевая край Наур`им. Плавает в заведённом тысячу лет назад ритме, по неизвестному никому из ныне живущих пути. Остров, что парит выше туч.

— Он проплывает над вами в темноте. Следует за срединной полосой Бога Войны, так же быстро, как и она летит по Небу, незаметный в бурлящей дымке. Каждую третью ночь. Откуда приходит и куда уходит, мы не знаем, но воины уверены — в нем сокрыта тайна. Очень важное знание, оно позволит жить в Небе тем, кому исполнилось тридцать, как моей маме.

При словах о маме я вздрагиваю. Мне кажется, незаметно, быстро беру себя в руки, но в глазах мальчика вспыхивает резвая, отчаянная искорка. Не знаю, не показалось ли, удовлетворения? Отмахиваюсь от странности, не до нее сейчас. Забываю, как только услышала и забавную хитрость — оказывается, их воины терпеть не могут жриц. Почти враждуют. Самое главное — разузнать побольше об острове над головой и о том, как туда попасть, как заполучить тайные знания, чтобы спасти маму. Мою маму. И его маму. Вообще всех мам на обоих островах.

— За что их любить, этих жриц? — отвечает парень на мой вопрос, который я задаю, пока раздумываю, как побольше выведать про скрытый остров. — Они отправляют нас на смерть. Знают, что крылья не вернут домой тех, кому больше тридцати. Убийцы! Ненавижу их. Я киваю. Кто знает, может, и я бы так думала, если бы не дед.

— Тогда, в первую встречу, почему ты сказал, что именно там, где должен быть?

— Я соврал, — ответил Дуатир, его лицо покраснело. Слегка, но все же заметно.

«Он, что, смущается?» — подумала я.

— Я был зол, понимаешь? Хотел отомстить. Поиграть и, может быть, вывести из себя. Пять дней без еды, без возможности умыться и просто нормально поспать на чем-то мягком, а не на холодном каменном полу. Как думаешь, что я чувствовал?

— Наверное, ярость, злость и отчаяние. — сказала я тихо.

— Благодаря тебе мое положение несказанно улучшилось, — усмехнулся он, почти как тогда, в первый раз. — Нет, правда, меня кормят, даже помыться дали.

Ухмылка, раздражающая, почти настораживающая, сменилась ласковой улыбкой. Он улыбался и смотрел на меня как-то по-особому. Как? С нежностью? С чего бы?. Мне захотелось разозлиться, отойти подальше, но мягкий взгляд голубых глаз завораживал. В нем не было и капли озлобленности, насмешливости, коварства, только нежность.

«Сулэ! Вот уж действительно — глупая девчонка».

— Можешь просто сказать «спасибо», и забудем об этом.

— Спасибо, Йениэль, — сказал он тихо.

«Сулэ!»

 

— Твоей маме тридцать? — спрашивает он в один из вечеров.

Я прихожу вечером. Раньше через день, а как только освободилась от обязанностей сотой — каждый день. Враг с соседнего острова, казалось, затаился, получив жесткий отпор в первый же бой, и я думала, что вот и хорошо, вот и славно, не до боев мне сейчас.

— Через полгода будет, — отвечаю я, а сама вспоминаю о разговоре что случился не в подземелье, а на поляне у рощи под звездами по дороге меж Богиней Жизни и Богом Войны, в тот самый раз, когда мне открылось очарование звездного неба, до того неведомое.

Околдованная переливами всполохов, веселая от перемигивания огоньков меж собой, таких близких и в то же время бесконечно далеких друг от друга и от меня, я позволила чувствам выплеснуться, пожалуй, впервые в жизни. Разоткровенничалась в надежде на понимание, на взаимность. Мне казалось, все возможно в тот волшебный час.

Я получила сполна: насмешки, обман и врага. Не с другого острова, но в собственном доме. — Не будь дурой, малышка. Тебе не идет, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Мне ничего от тебя больше не нужно, я узнал все, что хотел.

— Но… — жалкий всхлип вырвался помимо воли.

— Но что, дурочка? — эта мерзкая ухмылка больше никогда не сойдет с его лица. — Надеялась на что-то? Я сотый, самый молодой, самый успешный, а ты кто такая? Тонконогая неумеха, последняя в последней десятке.

Сидя на холодном полу камеры, я чувствую, будто время идет назад. Нет, оно словно закольцевалось, обернулось вокруг себя и вернулось в исходную точку. Правда, вместо лощеного красавца — тощий беловолосый мальчик с вражеского острова, а на месте очарованной девчонки — расчетливый циник, способный на многое ради достижения цели.

— Ты сможешь спасти ее, а я смогу спасти свою маму, — парень наклоняется ближе, смотрит пристально, с надеждой. — На острове мы найдем способ, я знаю.

— Красивая сказка, Дуатир, но только сказка, не более. Откуда ты знаешь, что там?

— Эарнанет сказала мне.

Я не сдержалась и вскрикнула. От удивления, конечно же.

— Ты чего кричишь? — спрашивает он, смотрит с опаской на дверь.

Ну конечно, он боится. Крикни я чуть громче, и охрана всполошится. Чего доброго, ворвется в камеру, тогда ему точно не поздоровится. Может, он и не заметил, что я чуть не сорвалась и не выдала себя с головой:

— Извини, я чем-то укололась.

Вытянула руку, показывая ладонь, всю в мелких камушках и пыли, почти задела его по носу. Вряд ли он что-то рассмотрит.

— Ну ты даешь! — говорит он. — Ты же воин, вроде бы.

Не сдерживаюсь, щелкаю по носу с силой: «Поговори мне еще, дерзкий оборванец!»

— Кто такая, Эарнанет? — спрашиваю я.

— Ну ты даешь! — опять удивляется мальчик. — Правда не знаешь?

— Правда, — отвечаю, действительно собираясь выдать частичку правды. Когда ловишь рыбу, приманка нужна настоящая, иначе улова не выйдет. — Мама говорит, жрицы пели о ней раньше, но давно перестали.

Парень сидит, положив голову на руки, скрещенные на коленях. Смотрит куда-то мимо меня, в задумчивости.

— Так кто это? — снова спрашиваю я.

— Звезда Востока, Богиня Знаний, Ануймар’им. Какое название тебе больше нравится?

Молчу. Жду, пока продолжит. В груди растет и множится странное чувство: вот сейчас я получу по полной.

— А вообще это — дом. Наш дом.

— Чей, ваш? — переспрашиваю я.

— Всех нас, ну, людей.

 

***

 

Ветер взывает: «Остановись!» Омывает холодными потоками лицо и плечи, упирается, давит. Я сильнее. Мои крылья рвутся ввысь, к маленькому темному пятну на лике Наур'им. Справа и чуть ниже — Дуатир. В сходящихся потоках вечного движения и бездонной мглы, в еле-еле расцвеченной темноте я не вижу лица. Что на нем: улыбка или ухмылка? Почему мне так важно знать?

Позади камера в храмовых подземельях. Позади родной остров, побег, удивленное, озадаченное лицо моего бывшего сотого, через миг обмякшего от подлого удара в основание шеи. Где-то там, внизу, остались двое из моей сотни, недвижимые. Когда очнутся, пожалуй, проклянут от обиды и неверия, что я предала. А я предала?

Там, в темноте, в оставленном до поры доме — мама. Успею ли я вернуться, прежде чем она падет? Вернусь ли?

С каждым вздохом, с каждым ударом сердца воздух вокруг становится все холоднее, а пятнышко — маленькое и незаметное в начале пути — все больше и больше растет, пока, наконец, не превращается в невиданное переплетение исполинских конструкций. В другое время, в другом месте я бы удивилась, даже испугалась, пожалуй, при виде громадины в изломанных линиях очертаний. Крылья в изнеможении мчат вверх, и я, отбросив эмоции, желаю лишь быстрее достигнуть цели.

 

— Я не могу поверить, что они знали.

Сижу на полу у самой стены, прижимаюсь спиной, сгорбившись. Руки скрещены на коленях, голова лежит в перекрестии ладоней. Я злюсь, я в отчаянии, мне не хочется верить, но и не верить не получается. Мягкое касание: теплая, сухая ладонь оглаживает волосы, спускаясь к плечу, касается мочки уха, чуть ниже, слегка задевает шею.

— Почему скрывали? — шепчу я.

Дуатир хмыкает:

— Жрицы! Похоже, они везде одинаковые. Что у вас, что у нас.

«У кого еще на острове столько власти?» — вспоминаю мамины слова.

— Ты говорил, Эарнанет — это ма… машина? — пытаюсь выговорить незнакомое слово.

— Да, машина. Механизм. Ну, как крылья, например. Раньше она управляла островами и Сулэ подчинялась ей, признавая хозяйку. Она говорит, рассказывает, учит, но сделать, увы, уже ничего не может.

— Богиня Знаний, — говорю я.

«Нужно только спросить, звездочка».

И я спрашиваю:

— Зачем ты здесь, Дуатир?

— Мне нужна помощь. Долететь до Острова над Тучами можно только с вашего острова.

— Предел полета?

Беловолосый мальчик кивает, прижимаясь плотнее. Я кладу голову на его плечо и закрываю глаза.

«Кто ты, Дуатир? Камень на сердце или камень за пазухой?»

Сулэ закончилась сразу после приземления. Теперь я пленница стального лабиринта до самого утра. Смотрю с завистью на другого бывшего пленника. Он мягко опустился рядом, а пламя за его спиной не выдохлось, угасая; оно замерцало и погасло, повинуясь мысленной команде хозяина.

«Один год, — подумала я, — всего один год между нами, а он все еще способен летать и даже вернется назад, хоть прямо сейчас, если захочет».

Дуатир замер на месте, оглядываясь, потом вдруг встрепенулся, похоже, увидев что-то приметное только ему, и сказал бодрым голосом:

— Видишь вон ту башню справа? Нам туда.

Я не спорила. Поставила все свои камешки на твердое ударение на первом слоге. Выбрала камень на сердце, выбрала доверие. Безоговорочное. Сбежав с родного острова, нарушив непрямой, но незыблемый запрет жриц, я вложила свою судьбу в руки этого мальчика. Перестала строить из себя хитрого, бесчувственного кукловода, опять становясь упрямой, но доброй девчонкой, очарованной звездами, готовой снова открыться, если позовут.

Все или ничего, Йениэль. Все или ничего.

Вокруг, куда ни посмотри, только металл, причудливые изгибы труб, консоли толстых балок и нависающие над ними выступы гигантских ступеней-террас. Мы шли весь остаток ночи — рассвет застал в пути. Башня становилась все толще, все выше, но казалось, что совсем не приближалась.

Завтракали, когда Куилиэль застыла в зените. Мясо воздушной рыбы, запеченное в листьях деревьев из рощи, и хлебная лепешка — нехитрая трапеза путешественника по неволе. Несмотря на ночные безрадостные мысли, я не была заложницей скоропалительного решения, необдуманного поступка. Нет. Я готовилась. В сумке на поясе лежал генератор и запасной блок для крыльев, тщательно спрятанные от случайного взгляда за свертками с провиантом.

— Эа́рнанет говорила, в той башне что-то вроде склада. Там хранятся кристаллы, и их очень много, представляешь, Йениэль, они не гаснут утром. Богиня Знаний называет их «устойчивыми».

Я киваю, дожевывая лепешку.

— Но главное, в той башне, на самом верху, в залах один и два. Не смотри на меня так — это все Богиня Знаний, ее слова.

— Что там? — поторапливаю я.

— Генераторы поля, Йениэль! Ради них я все и затеял. Мы затеяли.

Он быстро поправляется, но я замечаю запинку.

— Больше энергии, на порядок, нет, на десяток порядков! — Дуатир возбужден, в его голубых глазах блеск азарта. — Сколько мы будем жить, Йениэль? Сорок лет? Пятьдесят? Только подумай!

— Главное — спасти наших мам! — перебиваю я. — Мою и твою.

— Ты права, — отвечает мальчик, и яростный блеск вдруг стихает, гаснет, сменяется… Но чем?

Вторую ночь встретили уже в башне. Высокие, в три роста, ворота открылись сами собой, стоило только к ним подойти. Коридор, широкий и длинный, осветили огни под самым потолком. В их ярком свете я с удивлением осматривала узоры на стенах. Не нарисованные, но рукотворные, они вились линиями разноцветных нитей, собираясь в пучки и вновь расходясь в одиночестве: у самого пола и на уровне груди, под потолком и чуть ниже колен, прямые по горизонтали, волнистые и уходящие вверх, скрывались где-то там за светом огней. На всю немаленькую длину коридора — ни одной двери или закутка, а в конце — винтовая лестница, и мы в самом низу бездонного колодца.

Я хотела осмотреть каждый этаж, мы насчитали с десяток по пути, но Дуатир отговорил:

— Залы один и два, помнишь? На самом верху башни.

На предпоследнем этаже за проемом без двери скрывался зал такой ширины и длины, что дальние стены не было видно. Мы шли, озираясь, но всего через сотню шагов воздух впереди вдруг замерцал, покрылся рябью, засверкал оранжевым вперемешку с красным, и в двух шагах от меня появилась чья-то фигура. Прозрачная и, казалось, будто плоская, ненастоящая, как картинка.

— Система «Эа́рнанет» на связи, состояние стабильное, готова к работе.

Послышалась громкая, непонятная речь. Я поспешила вперед, поскорей рассмотреть загадочного обитателя зала один или два, кто знает, в каком мы из них? Дуатир шел рядом, не отставая.

— Это она! — прошептал парень.

— Приветствую, странники в зале один запасного хранилища. Желаете провести ревизию? Сообщаю так же, что периодичность диагностики системы закреплена положениями номер 1001 и 0101. Диагностика не проводилась две целых и три десятых миллиона стандартных циклов.

Я с восхищением осматривала женщину передо мной. Полностью прозрачная, как новорожденный ребенок, но цветом — словно пламенный меч. Я обошла таинственную фигуру, и как только зашла справа и сбоку — она исчезла, а стоило только зайти ей за спину — появилось вновь, отчего-то лицом ко мне.

— Голограмма, Йениэль, — сказал Дуатир, наблюдая за мной с усмешкой.

— Чего? — совсем по-детски удивилась я.

— Картинка в воздухе. Она не настоящая, — теперь он вовсю смеялся.

Я со злостью и смущением посмотрела на бесящего парня, но промолчала. Богиня Знаний волновала гораздо больше дурного мальчишки.

— Эа́рнанет! Укажи местоположение генератора поля, — проговорил он громко.

— Генераторы поля, инвентарные номера с первого по сто тридцать тысяч восьмой, расположены в зале номер два, стеллажи: ряд восьмой, десятый, одиннадцатый и двадцать второй. — Вот и всё, — сказал Дуатир, на его лице расцвела широкая, задорная улыбка. — Нашли!

 

***

Я страшилась довериться снова, но не смогла устоять под натиском мягких, ласковых губ. Мне хотелось верить: в людей, в судьбу, в мою звезду. Недаром меня назвали Йениэль — звездой, что горит в ночи. В Дуатира. В полумраке вечернего подземелья, тихо, чтобы не разбудить храпящего за дверью охранника. В неподходящем, неудобном месте. Чтобы прогнать давящий страх за маму, приглушить все еще острую боль от падения папы, забыть на малый миг о заботах и проблемах. В тот самый вечер, когда я спросила, и мне ответили.

«Звездочка» — тихий шепот в ночи, наполненный чувством надежды, смешанный до однородности с отчаянием.

— Нужно вернуться и рассказать!

— Да, — отвечает Дуатир.

— Они должны узнать. На твоем острове и на моем. Сулинуриэм — Дети Неба должны узнать правду. Как можно скорее. Понимаешь?

— Да, — все тот же ответ.

— Они спасут маму. Теперь ей не нужно падать, ведь так?

— Да.

— Что ты заладил, да, да? Разве ты не рад? — я смотрю на Дуатира и не вижу воодушевления, что совсем недавно било через край. Не вижу радости, только задумчивость и… горе?

— Останься, Йениэль. Со мной, — он вдруг снова улыбается, но уголки губ дрожат. Я боюсь узнать, от чего. — Посмотри вокруг, столько всего интересного, все это непременно нужно изучить, правда?

— Ты прав, Дуатир, — отвечаю с осторожностью. — И у нас будет еще время, полно времени. Потом. Сначала мамы!

— Да, — соглашается он неожиданно. — Сначала они.

Спускались молча. Когда вышли за ворота, Куилиэль уже клонилась к закату.

— Нужно остаться на ночь в башне, а утром двинуться в путь. Вовсе незачем торопиться, — пробормотал мальчик с обидой, но и надеждой в голосе.

— Нет, мне нужно успеть, — отрезала я.

— Йениэль, почему ты уперлась? В конце концов, твоей маме еще нет тридцати, сама говорила? — Дуатир кричит на меня, а я смотрю в его глаза пристально, пытаюсь рассмотреть, найти, сама не знаю что.

Я молча пошла в обратную сторону, к площадке, на которую мы прилетели два дня назад. Потом остановилась, огляделась вокруг, повернула левее и зашагала по широкой трубе — она уходила вдаль, чуть спускаясь вниз. Пока летали, выбирая место для посадки, мне запомнилось, что в той стороне обрыв ближе, хоть и путь к нему опаснее.

Не знаю, что на меня нашло. Зачем тороплюсь? Все равно до утра мне не спуститься с острова, если, конечно же, я не хочу выставить свой тайник на обозрение. Тем самым громко заявить: «Я тебе не доверяю, Дуатир!» А я доверяю? Его взгляд, его слова, поведение — они настораживали. Я чувствовала — что-то должно случиться, что-то страшное. Но что?

Труба, не сужаясь, вела по извилистому пути. Она поднималась и опускалась, сворачивала и даже петляла пару раз, но в середине ночи, к моему удивлению, мы вышли на террасу, которая в обе стороны уходила куда-то за пределы видимости, но за ней остров заканчивался. Я обернулась к Дуатиру, повинуясь дурацкому и неожиданному порыву, показала язык, а потом улыбнулась так нежно, как только сумела.

Он не улыбнулся в ответ. Не знаю, темнота ли тому виной, или мои глаза от усталости стали видяеть хуже, чем раньше, но на лице мальчишки мне показалось отчаяние. Сильный страх от которого губы кривились, сгибаясь уголками вниз, не в силах удержаться на месте. Он почти плакал.

Еще один необъяснимый порыв заставил посмотреть за край. Tol i fân or menel — Остров над Тучами не стоял на месте, он двигался, и теперь, причудливым образом, край, на котором я была, оказался ближе к моему родному острову, чем дальняя площадка три ночи назад. Я видела маяк, он указывал дорогу домой для охотников и воинов, занятых сбором кристаллов. Маяк походил на звезду, что горит в темном небе, большую и яркую. Я видела всполохи пламенных разрядов. Повсюду, во мраке бездны, среди россыпи кристаллов Сулэ и на острове. Сотни всполохов, резких, кровавых. Внизу шел бой. Там умирали, вырывая секунды жизни для других, мои друзья, Дети Неба. Люди моего острова.

Я все поняла. Быстрее, чем в прошлый раз.

— Охранники у вас так себе, Йениэль, — грустный шёпот над ухом. — Чересчур болтливые. Узнать всё, что нужно, про самую молодую сотую не составило труда.

Я молчу. Ветер треплет за волосы, за плечо. «Так и будешь стоять?»

— Останься, Йениэль. Со мной. Скоро тебе не к кому будет возвращаться. Останься, и, быть может, ты простишь меня когда-нибудь.

«Сделай хоть что-нибудь!» — неистовый порыв прямо в лицо.

Я разбегаюсь и прыгаю с обрыва навстречу сверкающей мгле. Ветер доносит истошное «Нет!»

 

***

 

Воздух не держит, он давит. Чем ниже, тем сильнее, и мне хочется просто падать. Забыть про страх и падать. В сумке ждет свой черед сменный блок. Мне нужно всего-то протянуть руку, достать и вставить в приемный паз на бедре, но я продолжаю падать. Сердце застыло, не в силах выдержать водоворота из страха, боли и отчаяния. Казалось, его разорвало чудовищным давлением, но оно все еще бьется в стальных канатах моей воли.

Оранжевый росчерк слева — мне не успеть достать из сумки генератор, поэтому просто оглядываюсь.

— Ты сошла с ума, Йениэль, ты же разобьешься!

Гнусный предатель, убийца, подонок — вот он парит на крыльях рядом. На лице — гримаса, подобие заботы. «Кого ты пытаешься обмануть?»

Я молчу. Падаю. Рука тянется сама собой к сумке, достать блок, включить крылья, спастись. Одергиваю себя.

Дуатир — камень за пазухой, не отстает, летит совсем рядом. Можно коснуться белого, без единой кровинки лица, если захочу. «Он что, боится? Чего?» Дергается, смотрит вниз, потом на меня, потом снова вниз. Его глаза расширяются, рот раскрывается, готовый закричать.

— Прости меня, — кричит он.

Смотрю в глаза, не отрываясь. Ветер срывает слезы, уносит вверх, чтобы потом уронить в бездну. Там им и место.

— Моя мама умерла год назад от рук кого-то из ваших. Жрицы убили ее.

Вздрагиваю. Рука снова тянется к сумке.

— А теперь я убиваю твою, — он не кричит, шепчет, но я слышу.

Дуатир вдруг хватается за меня, тянет на себя, переворачивает, удерживает в объятиях. Я кричу, вырываюсь, но он сильнее, на удивление. Откуда в нем столько силы? Крылья за его спиной моргают, но не гаснут, горят на последнем вздохе, заразившись безумием хозяина.

— Goheno nin Iâniel, ú-voe darthad — Прости меня, Йениэль, у меня не было иного пути, — шепчет в ухо. Отстраняется, вырывает из паза блок и, уже падая с погасшими крыльями, вставляет в паз на моем бедре.

Падает в темноту спиной вниз, улыбается. Храбрый мальчик. Но страх побеждает, и Дуатир кричит, срывая горло, молотит руками, потом исчезает во мгле.

«Зачем?» — шепчу я, нащупывая в сумке на поясе блок, полный Сулэ.

 

Врагов много, очень много. Тела Сулинуриэм, без разбора, и с нашего острова, и с вражеского, повсюду. На крышах домов, на улицах, вповалку, поломанными куклами, без жизни.

— Что же ты наделал, Дуатир? — кричу я с горя.

«Как допустил?»

Крылья горят за спиной, в руке генератор с пламенным лезвием. Лечу к дому, отбиваясь от редких врагов, не задумываясь, без особых усилий, как в бреду, будто не по-настоящему. У самого порога выключаю крылья. Вот-вот погаснут, но второй блок за день не примут, как не упрашивай. Дверь заперта, значит, надежда есть. Стучу с силой:

— Мама!

Тишина в ответ. Стучу еще сильнее. От безысходности взмахиваю мечом, намереваясь разрубить дверь, но та не поддается.

«Как это?» — не понимаю я.

— Убирайтесь! — из дома слышится родной голос.

— Мама! — снова зову я.

— Йениэль? — дверь отворяется, а я вваливаюсь внутрь, прямо в мамины объятия. — Ты жива, девочка моя! Жива!

Гладит по голове, прижимает сильнее. Чувствую сырость на щеке.

«Она плачет?»

— Жива, жива, слава Сулэ, жива! — мама причитает без остановки и не выпускает из объятий, но я мягко отстраняюсь. Она смотрит непонимающе:

— Жива, мама. И ты тоже. Я очень, очень, очень рада, но…

— Но? — мама вскрикивает, смотрит широко открытыми глазами. Понимание приходит к ней резко, будто пощечина. Рвется ко мне, но я быстрее. Я уворачиваюсь, выхожу на улицу, закрывая дверь.

Жар, нестерпимый, злой, он жаждет убить. Уворачиваюсь, вскидывая меч куда-то в сторону, надеюсь, в нужную. Отбила. Кричу от боли. Расплавленная Сулэ прожигает левую ладонь насквозь. Мой враг визжит и нападает, потом отходит и нападает вновь. Я справляюсь с первым удивлением, вхожу в раж и понимаю, что отбивать выпады все легче и легче. Мой враг неопытен и слаб. Напротив меня женщина, всклокоченные волосы, безумие в глазах, осунувшееся лицо. На нашем острове такая давно должна была уйти, пасть в бездну, а эта, глядите-ка, нет. Дерется, пытается убить. Отбивая очередной удар, отскакиваю, в сторону выставляю вперед меч.

— Не нужно драться! Слышите? Нам не нужно драться!

Пытаюсь докричаться до нее, успокоить.

— Там, — тычу пылающим лезвием вверх, — Там наше спасение, слышите?

Не слышит. Снова нападает, но запутывается в своих же ногах, неловко замахивается, а я парирую и отточенным за годы войны движением рассекаю ее пополам. Из мертвого тела не течет кровь. Меч заваривает сосуды наглухо. Я смотрю на женщину у моих ног и не могу избавиться от мысли, что, может быть, она тоже чья-то мама.

«У меня не было иного пути», — вспоминаю я. — «Сулэ! Как закончить эту безумную бойню?».

 

У храмового комплекса мертвых тел столько, что дороги под ними не видно, и если идти, а не лететь, то только по головам, рукам, ногам. По мертвым. Площадь перед воротами бурлит от вспышек высвобождаемой энергии, камень плавится, а тела горят, как сухая трава. Я кричу, срываясь на визг, влетаю в толпу, не сбавляя скорости. Парирую удар врага, за ним — выпад воина с моего острова, один за другим. Из-под грязных волос на голове, по лбу, по бровям течет пот, заставляет моргать, ослепляет. Я уже не вижу, с кем дерусь — с врагом или со своим соратником, бывшим, будущим, настоящим. Не переставая, ору:

— Прекратите! Хватит! — Меня не слышат, и я взываю к единственной, кто слышит всех, — Сулэ, помоги!

Вибрация, сначала еле заметная, потом все сильнее, все ощутимее наполнила площадь, утробным гулом заглушив крики боли и ярости. Дрожала земля, дрожали дома, а воздух гудел низким басом, отчего многие закрывали уши руками, лишь бы не слышать чудовищный шум. Казалось, сам остров стонал от боли — громко, пугающе. Никто больше не дрался. Не до драки, когда земля того и гляди уйдет из-под ног. Воины один за другим гасили мечи и оглядывались, не понимая, что происходит.

Дребезжащий бас сменился свистом, источники звука сместились, и наконец стало понятно, что шумят тусклые проблески под толщей облаков. Десятки пятен, с каждой секундой горящих все ярче и ярче, слева от островной площадки, откуда взлетают охотники на сбор. Из мрачных глубин рвался свет, чтобы оглушающим ревом возвестить о своем прибытии.

Темные, дымчатые облака вспучились огненными нарывами. Невредимое ранее полотно мрака разодрало прорехами. Мимо острова, гонимая ревущим пламенем почти белого цвета в обрамлении желтых опалин, пролетала громадина, сплошь из металла, такая длинная, что прошло не меньше десяти секунд между оголовком, что вспорол облака, и раструбами, льющими огонь во мрак, в минутах полета от острова, а казалось, на головы застывших в изумлении Детей Неба.

Чудовищные стрелы с огненным оперением проносились мимо, улетая все выше и выше к маленькому, еле заметному на фоне Наур`им пятнышку. Они летели к Острову над тучами. По корпусу одной из стрел, той, что была ближе всех, пошла рябь, и вот уже вниз, в самую толпу, летит овальный болид, похожий на кокон из чешуек воздушной рыбы, в котором ушел папа, будто это он и был — тот самый кокон, только плотный и сверкал серебром. Он приземлился на дальнем краю площади, а как приземлился, тут же распался лепестками-сегментами. Из раскрывшегося стального бутона на утоптанную землю сошел человек, что не раз и не два ходил по ней в прошлом Человек, которого я ждала, но всегда знала: моим мечтам не суждено сбыться, ведь не случалось еще, чтобы из бездны вернулся хоть один из рода Сулинуриэм.

— Папа, — шепчу я, а крылья сами собой, без всякого приказа, несут вперед.

 

***

 

Миллион лет назад люди вышли в космос. Всего через двести тысяч лет они обжили всю систему, каждый, даже самый маленький планетоид и спутник. Мечта пойти дальше, в мрачные, но загадочные глубины, владела умами. Люди менялись, приспосабливаясь, так же как они меняли миры, подстраивая под себя. Двести тысяч лет назад прародина иссохла, выпестовав и отправив в путь человечество. Она больше не могла быть домом, и последний человек покинул её. Многое случилось на пути, и многое случится. Может статься так, что однажды человек с Ио встретит человека с Кеплера-22b, и они не узнают друг друга, будут считать представителями чуждых цивилизаций. Одно мы, Дети неба, знаем точно: память об Эа́рнанет, об Ануймар`им, о Земле, о доме, будет жить, пока живы Сулинуриэм.

 

 Anuymar’im cuinë mi faeren — Земля жива в моей душе.

 

Я выключила проектор и, несмотря на протесты, погасила свет.

— Уже поздно, Дуатир, пора спать, и не спорь.

— Да, мама.