Не пей, братец

Осень в Заречье выдалась мокрая. Дожди шли третью неделю кряду, дороги развезло так, что колёса вязли по ступицу, а лошади шли шагом, низко опустив головы, с натугой вытягивая копыта из грязи. Лес по обе стороны стоял чёрный, облезлый и скользкий, и даже когда дождь стихал, с ветвей капало — ровно и уныло, как через худую крышу. В воздухе стоял запах мокрой коры и гниющей листвы.

Лоточник, пристроившийся рядом с телегой на своей тощей мухортой кобыле, трещал без умолку. Невысокий, сутулый, в латаном-перелатаном армяке, с коробом на плече, накрытым куском промасленной холстины, он был похож на мокрого галчонка, особенно когда привставал в седле и вытягивал шею, оглядывая кусты.

— На прошлой неделе, стало быть, хутор Сосновка, — болтал он, поправляя короб. — Одиннадцать душ, все овцами перекинулись. Лесник пришёл утречком, а они стоят, траву щиплют. Пожалели их поначалу, решили: да пусть себе пасутся, а через три дня староста из Залесова послал за зверобоями. Те приехали, сожгли хутор. — Он сплюнул через плечо, поправил шапку. — Эти овцы уже к соседней деревне подбирались. Гниль разносили. Нарочно, смекаешь? Колодцы изгадили. Ловчие таких не жалеют.

Полкан кивнул. Он ехал молча, надвинув шляпу на глаза. Плащ на нём был хороший, кожаный, пропитанный воском — вода с него стекала, не утяжеляя. Обе лошади, тянувшие телегу, ступали спокойно и ровно, совсем не как кобыла лоточника — та поджимала уши, дергалась от птичьих криков.

— А ты, купец, какой товар везёшь? Издалёка?

Полкан пожал плечами.

— Нездешний, я сразу приметил. — Лоточнику и собеседник был не нужен. — А в Соли перекидной дом новый открыли. Родственники в очередь стоят, выкупают своих до срока. А кого не выкупили — тех режут. Кровь сливают для обратного зелья. Наука, что поделаешь. — Он перекрестился мелко, быстро. — Я сам отвар полыни пью. И тебе советую. Из колодцев тут воду не бери. Или кипяти. Я всегда кипячу. И монетку серебряную в воду бросаю. Ещё нитка вот красная на руке.

Он засмеялся.

— Ну а вдруг и впрямь спасёт.

— А ты откуда знаешь про перекидной дом? — спросил Полкан. Голос у него был ровный, без интереса.

— Так брат моей свояченицы там служит. Привратником. Говорит, очередь — не протолкнуться. Люди последнее отдают, лишь бы родню вернуть. Знаешь сколько стоит перекинутого выкупить? Полста царёвок! В Соли за такую цену дом можно крепкий купить. — Лоточник вздохнул, покачал головой. — Вот и думай, надо это или нет. Человек в шкуре — уже и не человек. Закон так говорит.

Полкан чуть повернул голову.

— Как муж перекинулся — жена вдовой стала. Наследство её, по закону. Если завещание есть — по завещанию. А нет — половина ей, половина детям. — Лоточник хмыкнул, поправил короб на плече. — Я слышал, есть такие бабы, что на этом деле собаку съели. Выйдет замуж, а через неделю — муж обернулся. И она вдовой остаётся. С домом, с деньгами. А муж — козёл, в перекидной дом, в клетку.

— И что, ловчих не боятся?

— Может и боятся. Только попробуй докажи. Гниль везде. Вода грязная. Мужик сам мог выпить. Видки? А какие видки, если она его в глухой деревне обкрутила, а через неделю он уже траву щиплет? — Лоточник махнул рукой. — Закон — он для тех, у кого в кошеле звенит. У кого деньги — тот и прав. А у бабы этой, может, и деньги есть. С наследства-то.

Полкан ничего не ответил. Он смотрел на дорогу. Дождь усилился, зашумел по листьям, забарабанил по шляпе. Лоточник натянул капюшон, ссутулился было и замолк, но тут же затараторил снова: вспомнил смешное.

— У меня свояк был, так он задолжал купеческому союзу — сто царёвок, ни много ни мало. Ну и что? Пошёл, выпил, как говорят, из копытца — и всё, нет человека. Долги сгорели, а через год вернулся. Живой, здоровый, только мычит теперь иногда. Снова торгует помаленьку, долгов нет.

— Врёшь, — буркнул Полкан.

Лоточник захохотал.

— Подловил, про свояка — это я присочинил.

Дорога вывела их на перекрёсток. Старый колодец, обложенный камнями с вырезанными знаками, — косая черта в круге стоял там, где сходились три дороги: на север — к городу, на юг — к портам, на запад — в глухие деревни. Камни потемнели от воды, знаки были едва видны. У колодца сидела укутанная в шерстяной плащ девушка. Плакала. Рядом с ней стоял козлёнок — мокрый, грязный, с прилипшей к бокам белой шерстью.

Лоточник понизил голос:

— О, гляди-ка. Пришла откуда-то, дня три уже сидит. Говорит, братец из копытца выпил, перекинулся. Плачет, бедная. Мы ей хлеба даём, кто мимо идёт. А она всё сидит. Ждёт кого-то, видать. Да кому она нужна? Никто даже на постой не возьмёт, все гнили боятся.

Полкан смотрел на девушку долго. Лоточник заглядывал ему в глаза, как будто хотел мысли разобрать.

Они подъехали. Полкан слез с передка телеги, подошёл.

— Что случилось, милая?

Девушка подняла заплаканное лицо. Хорошее лицо, правильное: высокий лоб, тёмные брови, глаза серо-голубые, — совсем не похожа на местных крестьянок.

— Братец мой, — сказала она. — Иванушка. Выпил из копытца. Перекинулся. — Она всхлипнула, вытерла лицо ладонью. — Я одна теперь. Ни дома, ни денег...

— Муж помер? — спросил Полкан, невольно поморщившись, когда она назвала козлёнка человеческим именем — это считалось плохой приметой.

— Перекинулся. — Она опустила глаза. — По весне ещё. Я его выкупить хотела, да разве на мои деньги выкупишь? Полсотни царёвок — где их взять? В деревню шла, в работницы наняться. А теперь и Иванушка...

Козлёнок стоял рядом. Глаза у него были человеческие — карие, с длинными ресницами. Он смотрел внимательно. Как человек, который хочет что-то вспомнить.

Когда Полкан подошёл ближе, козлёнок вдруг рванулся, заблеял, ткнулся девушке в колени. Она отмахнулась:

— Не бойся ты, глупенький.

— А как звать тебя, девица?

— Алёной.

— Поедем со мной, Алёна, — сказал Полкан. — Я купец, доход есть. Тебя не обижу. И братца твоего не бросим. Поживём, а там, глядишь, дела пойдут, в перекидной дом обратимся. Может, вернут твоего... Иванушку.

Девушка подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — быстрое, жадное, тут же спрятанное.

— Правда? — прошептала она.

— Правда.

Лоточник простился и уехал своей дорогой. Он был рад, что не его это дело.

Дальше они ехали вместе.

Дождь кончился, но небо осталось серым, низким, и поредевший лес по обе стороны дороги стоял тихий и мокрый. Пахло прелой листвой, грибами, дымом — где-то далеко, за деревьями, жгли костёр. На обочине стояла телега без колёс, с разбросанным вокруг мусором: обрывками верёвки, побитыми горшками и тряпьём.

Полкан неуклюже говорил. Расспрашивал о жизни, рассказывал о своих торговых делах — сколько стоит соль в южных портах, какие нынче цены на мех. Говорил он просто, без хитрости, и Алёна улыбалась, кивала: счастливая невеста. Только глаза у неё оставались настороженными.

Козлёнок жался к борту телеги, дрожал, то ли от холода, то ли от страха. Всякий раз, как Полкан начинал говорить или поворачивал к нему голову, начинал биться и блеять. Алёна извинялась:

— Не привык он. Маленький ещё, боится всего.

К вечеру Полкан опять заметил слежку. Среди полуголых деревьев мелькнула тёмная фигура. Последний раз он видел её два дня тому. Это мог быть лесник или охотник, мало ли кто мог бродить по опасной округе, но он давно не верил в удобное. Девушке ничего не говорил, и сам старался не смотреть, только придвинул поближе окованный сундук, развернул так, чтобы быстро открыть.

Но запах он чуял. Слабый, незнакомый. Полынь, дёготь, мокрая шерсть. Что-то ещё. Он не мог назвать это словами — люди вообще плохо называют запахи, — но он знал: этот запах не здешний. Не пахло так ни от лоточника, ни от Алёнушки, ни от козлёнка. Запах был человеческий, но чужой. И он держался позади, на расстоянии, но не отставал.

Полкан склонил голову набок — привычка, от которой он не мог избавиться, — и прислушался. Ничего. Только ветер и капли. Если чуешь, но не видишь — жди. Рано или поздно оно себя покажет.

Проехали мимо сожжённого хутора, про который толковал лоточник. Столбы обуглены, на них — знаки: череп и поперечная черта, вырезанные ножом. У обочины лежали два трупа в разодранных рубахах. В каждом из них торчала арбалетная стрела, от которой по коже расплывалось чёрное пятно: метка гильдии, оставленная полыми наконечниками с чернилами из дёгтя и толчёного угля. Алёна перекрестилась, но глаз не подняла. Полкан заметил: она знает, что это такое. Видела раньше.

— Ловчие жгут, — сказал он вслух. — Если перекинутые начинают вредить. Гниль разносят. Или хутор не выкупил своих. Тогда всех — огнём.

Мельком взглянул на Алёну: испугается или нет? Девушка кивнула. Ничего не сказала.

За хутором попался патруль — двое в кожаных плащах, с арбалетами. На груди у каждого — серебряный значок гильдии ловчих: голова пса с поперечной чертой через глаза. Один жестом остановил телегу. Алёна опустила голову, смотрела исподлобья, но без страха, скорее — с ненавистью.

Полкан спрыгнул с телеги, подошёл. Ловчий посмотрел ему в глаза, — обычное дело при встрече, — только взгляд задержал чуть дольше, чем нужно, как будто бросал вызов.

— Что везёшь?

Он уже заметил козлёнка. Второй обошёл Полкана, приближаясь к борту телеги.

— Не пугай! — крикнул Полкан. — В Залесово едем, купец я.

Он распахнул плащ, на мгновение открыв значок на груди. Ловчий растопырил глаза, но прежде, чем он сказал хоть слово, Полкан торопливо проговорил:

— Дам царёвку, пропустишь без досмотра.

Как бы поправляя плащ, он прислонил палец к губам, молясь про себя, чтобы ловчий не сморозил чего, но тот наморщил лоб, коротко кивнул и окликнул напарника:

— Брось, пусть едут!

Тот недоверчиво оглянулся.

— Брось, сказал. Пошли отсюда!

Когда они отъехали подальше, Полкан повернулся к Алёне.

— Не любишь их? — Он не спросил "боишься?"

— А кто любит? — Она пожала плечами. — Им же всё одно, перекинутый — значит в клетку. Закон ведь. А братик мой — за что его? Ему шесть лет от роду, в чём он виноват?

— А муж твой? — спросил Полкан. — Который обернулся. Его ловчие не трогали?

Алёна помолчала. Дорога впереди шла под уклон, и лошади начали спускаться осторожно, шаг за шагом.

— Трогали, — сказала она наконец. — Забрали его. И меня... трогали. Хотели дознаться, не перекидчица ли я. Потрогали, да и отпустили. Могу больше рассказать, надо?

Полкан покачал головой.

На ночь остановились у Чёрной реки. Вода в ней была тёмная, заросшая суставчатыми водорослями, текла медленно и беззвучно. Берег илистый, скользкий. Полкан распряг лошадей, развёл костёр и улёгся под еловой кроной на одеяло. Алёна сидела у огня, грела руки. Козлёнок лежал рядом, положив голову ей на колени. Сквозь ресницы Полкан наблюдал за ней, делая вид, что засыпает, хотя знал, что спать так скоро не придётся.

Он лежал и принюхивался. Тот запах — чужой, человеческий — был где-то рядом. В темноте, за деревьями. Он не приближался, но и не уходил.

Сидела Алёна долго: гладила козлёнка, что-то тихо ему напевала. Уже начало смеркаться, когда она, наконец, тихо встала и потянулась. Подхватила котелок и рушник и пошла к реке. Козлёнок всё так же лежал у костра, только теперь он, не отрываясь, смотрел на Полкана.

Когда Алёна скрылась за деревьями, Полкан повернулся к козлёнку.

— Вспомнил, да?

Козлёнок мотнул лобастой головой.

— Каяться не буду, — сказал Полкан негромко. — Ты заслужил. И привёл меня к ней, теперь, выходит я тебе чуть задолжал. Так знай: ты мне не нужен больше.

Козлёнок с тревогой обернулся в сторону реки.

— Если бы хотел убить, уже убил бы.

Полкан улёгся и прикрыл глаза.

Алёны не было долго. Уже месяц проглянул через расступившиеся тучи, когда она вернулась, осторожно поставила пустой котелок и села, отгородившись от козлёнка костром. Иванушка отвернулся от Полкана, вскинул голову с пробивающимися рожками, тихо заблеял, но не бросился к ней, чтобы привычно прижаться к ногам, а стоял и смотрел, наклоняя голову то в одну, то в другую. Алёна посмотрела на него пустым взглядом. Когда он осторожно приблизился, она встала и молча ушла в тень, на своё расстеленное одеяло. Она пахла иначе, совсем не так, как раньше — полынь, дёготь, мокрая шерсть.

Козлёнок прошёл, скользя копытами по грязи, ещё покрутил головой — принюхиваясь или высматривая что-то, а потом зашагал к реке. Алёна не пошевелилась.

Полкан лежал, не двигаясь, обостряя слух и нюх. Только один раз донеслось тихое блеянье, и больше ничего. Он нахмурился, но продолжал лежать. Чтобы не заснуть — нежданно навалилась усталость — сжимал и разжимал кулаки, и когда костёр почти погас, тихо приподнялся на локте.

Алёна, пахнущая по-новому, спала, как покойница, навзничь, сложив руки на груди. Полкан тихо встал на ноги. Луна почти не давала света, но это и не требовалось. Он подошёл к девушке так близко, что мог различить камешки в её серёжках. Лицо её было бледным и почти пугающим. На всякий случай он оглянулся: козлёнка нигде не было — резко откинул полу плаща, выдрал из ножен кинжал и упал на колено, направляя клинок в грудину.

Она не спала.

Она ждала его и так ловко выставила локоть и колено, что Полкан рухнул, задыхаясь, и уже без кинжала. Вскочил на ноги он быстро, а она — ещё быстрее. С хрустом разрезала подол длинной юбки отобранным кинжалом и замерла, спиной к костру, скривив губы в злой улыбке.

— Вот и прояснилось, — сказала она негромко. — А я всё гадала, что да как, а теперь вижу твои горящие псиные зенки. Добрая охота.

Полкан бросил взгляд на свой сундук. Арбалет и сеть — всё было там.

— Нетерпеливый ты, пёс. Не дотерпел до свадьбы — а то пожил бы ещё.

Девушка шагнула вперёд. Полкан сорвал с плеч плащ, набросил на руку — хоть какая-то защита. Серебряный значок: собачья голова с чертой через глаза — блеснула в лунном свете.

Она ударила коротко, без замаха, в обмотанную плащом руку, но это была обманка — скользнув по вощёной коже, кинжал ударил вниз, в бедро. Полкан отскочил, и третий удар его не догнал.

А она не давала передышки. Шагнула вплотную, вцепилась левой в его куртку, притянула — и начала бить ножом быстро, коротко, снизу и сбоку. Как в кабацкой драке. Полкан отбивался, вертел корпус, крутился вбок. Лезвие чиркнуло по рёбрам. Ещё раз — по плечу.

Они сцепились и рухнули на землю. Полкан был крупнее, но девушка, вёрткая, как кошка, не дала подмять себя, вывернулась, взмахнула клинком. Что-то белое выскочило из темноты и с разбегу врезалось ей в спину, бросило вперёд. Нож ушёл в сторону. Полкан ухватился прямо за лезвие и, как пёс, вцепился зубами в её шею. Девушка закричала, а ловчий запустил пятерню в её волосы и ударил головой об землю — раз, другой, третий, пока она не обмякла.

Он откатился, сел, дыша тяжело. Козлёнок стоял рядом, в нетерпении перебирая ногами.

— Спасибо, — сказал Полкан.

Козлёнок заблеял и прыгнул передними ногами на бездыханное тело. Полкан посмотрел.

На земле лежала женщина, которую он никогда не видел. Немолодая, жилистая, с острым подбородком и тёмными кругами под глазами.

Козлёнок отбежал на несколько шагов в сторону реки и остановился, словно приглашая ловчего бежать следом.

Полкан открыл сундук, достал тонкую сеть из конского волоса, пропитанную настоем беладонны и дурмана, связал женщину и только тогда пошёл за козлёнком.

В кустах у воды лежала Алёна, раздетая до исподнего, со ссадиной на виске. Тело было обложено пучками полыни и мяты — Полкан понял, почему не учуял её сразу. Козлёнок ткнулся в неё, заблеял, лизнул лицо.

Ловчий поднёс к её носу флакон с прозрачной жидкостью, она вздрогнула и застонала. Когда он поднимал её на руки, она посмотрела на него в упор. Собачьи глаза Полкана светились в лунном свете.

— Ты пришёл меня убить, — сказала Алёна.

— Я пришёл закрыть контракт.

Они сели у костра, Полкан подбросил хвороста.

— Знаешь её? — он кивком указал на связанную сетью женщину. Алёна покачала головой. — Зеркальщица. Сто пятьдесят царёвок за неё платят. Я работал здесь, чтобы выманить её. И теперь я закрываю контракт. — Он помолчал. — А вас я освобожу.

Алёнушка смотрела на него. В глазах у неё была усталость — такая, что хоть ложись и умирай.

— Почему? — спросила она.

Козлёнок — Иванушка — подошёл к ней, положил голову на колени. Она гладила его между бугорками рогов.

— Это я его перекинул. Чтоб добраться до тебя. Не шесть ему годков, врала ты. Здоровый лоб был уже. Скольких вы сообща погубили?

Алёна не ответила, только крепче прижала к себе козлёнка.

Полкан долго молча смотрел на огонь, потом спросил:

— Что же дальше?

Алёна подняла на него глаза.

— Дальше что делать будете?

— Жить будем. — Она пожала плечами, улыбнулась.

— А мужья? — перебил ловчий.

— Что мужья?

— Те, которых ты перекинула. — Полкан смотрел в огонь. — Сколько их было?

— Шестеро, — сказала она тихо. — Первый — в позапрошлом году. Последний — в вересень.

— Из гнилого колодца напились?

— Зачем спрашивать, если сам знаешь?

Алёна смотрела на него. В глазах у неё не было страха, только звериная настороженность.

— А ты знаешь, что с ними стало? — спросил ловчий. — Ты видела, как это происходит?

Девушка покачала головой.

— Гниль комкает тело, как глину, а потом лепит заново, — сказал Полкан. — Не сразу. Сначала жар, потом ломота, потом кожа трескается, кости выворачивает. Многие перекинутые не помнят ничего, и это — их спасение, потому что боль такая, что может въесться в память и терзать всю оставшуюся жизнь. Из двух один — умирает. А кто выжил — тот зверь. И всё помнит, кем был и как его звали. — Он помолчал. — Ты хоть раз осталась посмотреть?

— Нет, — сказала она тихо.

— Я смотрел, — сказал ловчий. — Много раз. И я не забывал боль. Дважды я был псом, таких как я двужильными называют, а трёхжильных не бывает — никто третий оборот не выдержит. Помню, как смотрел на людей и понимал, что они меня не узнают. Помню, как хотел сказать — и не мог. Только лай. Только вой. — Он посмотрел на неё. — Ты обрекла их на это, всех шестерых.

— И что же?

— Я просто спрашиваю. Дальше что? Ты бросишь промысел? — спросил Полкан. — Не будешь поить мужчин из копытца?

Алёна посмотрела прямо, с вызовом:

— А ты бросишь? Ты — ловчий, — сказала она. — Ты убиваешь за деньги. Кого? Детей, которые выпили плохой воды, а потом, ошалевшие от боли и страха побежали к незнакомым людям за помощью? Любого перекинутого, на которого укажет староста, потому что, по вашим законам, он и так уже мёртв? Чем ты лучше меня?

— А я не лучше, — сказал Полкан. — Но я не обещаю людям надежду и любовь. Я прихожу и делаю работу. За этот год я убил четверых таких, как ты. У колодцев, на дорогах, в постелях. Чем больше я убивал, тем вернее её подманивал. — Он махнул рукой в сторону опутанной сетью зеркальщицы. — Ты — пятая. Я не лучше тебя. Я просто честнее.

— А я нечестная, да? Смотри, озолотилась как! — крикнула Алёна. — У меня брат в шкуре. Мне нужны деньги. Мне нужно обратное зелье. Ты думаешь, я мечтала об этом всём?

— Я думаю, что ты могла остановиться, — сказал ловчий. — После первого. После второго. Ты не остановилась.

— Потому что зелье дороже, чем я думала. Триста царёвок. Где я их возьму? С двадцати монет наследства? Мне нужно полтора десятка мужей. Полтора десятка!

— Понимаю, — сказал Полкан. — Ты не хотела убивать. Ты хотела спасти брата. Только первого ты убила, когда он ещё человеком ходил. До того, как я его в козла обратил. Так что не ради брата ты начала. Ради него ты только продолжаешь. Но чтобы спасти одного — ты погубила многих. И не остановишься. Потому что зелье всё ещё далеко. А мужчины всё также ходят по дорогам.

Девушка молчала. Козлёнок поднял голову, посмотрел на неё. Она положила руку ему на шею.

— Ты знаешь, каково это — видеть его каждый день, — сказала она наконец. — В шкуре. С глазами человеческими. Он смотрит на меня и всё понимает. И не может сказать, не может даже заплакать по-человечески. Он просто блеет. А я стою рядом и думаю: только я у него осталась. Каждый раз, когда я это делаю, я думаю: ещё немного. Ещё одна жертва. Ещё два десятка царёвок. И я смогу его вернуть. И тогда всё будет как раньше.

— Как раньше — это как?

В глазах Алёны стояли слёзы. Настоящие.

— Не знаю, — сказала она. — Как было. Раньше.

— Ты уже не сможешь освободиться, — сказал ловчий. — Даже если вернёшь его. Даже если бросишь промысел. Ты уже не та, что была. Это останется с тобой. Навсегда.

— И что мне делать? — спросила она. — Скажи мне. Ты — двужильный. Ты — ловчий. Ты знаешь, как правильно. Скажи: что мне делать?

Ловчий смотрел на неё долго, потом сказал:

— Я не знаю. Я хороший пёс и плохой человек. — Он помолчал. — Но я знаю одно: если ты хочешь измениться — ты должна отказаться от того, что тебя держит. Прямо сейчас.

— А если нет?

— Это будет твой выбор.

Алёна вытерла слёзы ладонью.

— Я попробую, — сказала она. — Завтра. Я попробую.

Пёс чует даже когда не видит. Завтра они уйдут подальше и будут искать новый перекрёсток.

Они сидели у костра до рассвета и молчали. Потом Алёнушка легла, обняла прижавшегося к ней козлёнка, закрыла глаза. Она заснула с улыбкой.

Ловчий долго смотрел на неё.

Встал, достал два лёгких арбалета, зарядил оба и выстрелил. Алёне — в сердце. Иванушке — в голову. Метки ловчего расплылись по коже возле каждой стрелы.

Он думал: если жила как зверь, не жди от другого человечности. Особенно от другого зверя.

Зеркальщица лежала у дерева, связанная. Она не спала, смотрела за происходящим совершенно равнодушно.

Полкан подошёл, взвалил её на телегу, привязал к борту цепью.

— Дёрнешься — пристрелю, — сказал он.

Она не дёрнулась.