Хозяйка дверей

Риелтор Римма Анатольевна была похожа на капибару. Не на дикую капибару, которая сидит в мутных водах Амазонки и философски смотрит на крокодилов, а на домашнюю, которая в ванне и с апельсином на голове. На ней была жилетка из искусственного меха, кожаная юбка-карандаш и непонятной формы оранжевая шляпка, что только подчёркивало её животную сущность.

— Евроремонт, — сказала Римма Анатольевна, обводя рукой помещение. — Два года назад всё с нуля делали.

Вася посмотрел на обои цвета варёной сгущёнки, пузырившиеся в углу. Новые тут были разве что розетки, да и в тех от европейского был только криво приклеенный шильдик Legrand.

— А что со смесителем?

— А что с ним?

— Вы не слышите? На кухне капает.

Оттуда доносилось мерное «кап-кап», которое для Васи звучало примерно как расстроенная гитара для музыканта.

— Пустяки, — Риелтор натянуто улыбнулась. — Прокладочку поменять.

— Прокладочку, — повторил Вася задумчиво.

Наташа стояла у подоконника и перечитывала договор аренды.

— Римма Анатольевна, — сказала она, не отрывая глаз от бумаги. — А почему бывшие хозяева так внезапно решили переехать?

— На Сахалин, — ответила Римма Анатольевна.

— Это ответ на вопрос «куда», а не «почему».

— Ну, не знаю, работа. Мужу предложили вахту. Рыбный промысел. Или нефть. Может, и рыба, и нефть, сейчас не вспомню. Вы таких цен в этом районе больше не найдёте, — переключилась она. — Тут садик рядом, школа, «Пятёрочка»...

— Нам пока садик не нужен, — заметил Вася.

— ...поликлиника, почта, остановка, церковь!

— И церковь.

— «Пятёрочка» — это, конечно, меняет всё, — добавила Наташа.

Она измерила комнату рулеткой и записала в блокнот «18м2», подчеркнув дважды, потому что в объявлении стояло «18,6м2».

А Вася пошёл к двери в спальню.

Надо сказать, эта дверь была не совсем обычной. На фоне остальных поделий из экошпона она выглядела тяжёлой и по-настоящему деревянной, да ещё и с латунной ручкой, похожей на ручку от сейфа из старых фильмов. Не просто дверь — Дверь! Вася провёл по ней ладонью: приятно на ощупь и тепло.

— Это что, морёный дуб?

— Наверное. Согласитесь, красота неимоверная? — сказала Римма Анатольевна и промокнула висок салфеткой.

Вася крутанул ручку, и показалась спальня. Широкое окно, новая тонкая батарея, паркет вместо линолеума — первое место, где действительно чувствовался дух евро. На подоконнике стоял пухлый кактус в горшке.

— Ваш цветок? — спросил Вася.

— Хозяйский, — сказала риелтор. — Забыли, наверное.

— Вот это я понимаю — забыли, а он размножился.

Из кактуса действительно торчали три отростка — Наташа потом скажет, что они называются «детки», такой ботанический термин, хотя звучит смешно. Кактусу тут явно нравилось.

— Видите, какая тут витальная атмосфера! — воскликнула Римма Анатольевна и захохотала — громко, добродушно и совсем по-капибарьи, покачиваясь всем телом.

— Норм, — сказал Вася.

— Сперва надо обсудить детали, — возразила Наташа.

— Наташ. Ты видела цену? — шепнул он.

Наташа цену видела. Не так уж и мало, но заметно ниже рынка — ровно настолько, чтобы не отказываться, но и не расслабляться. Она ещё раз перечитала всё от первого пункта и до последней точки и не нашла ничего, к чему можно было бы придраться. Это по старой бухгалтерской привычке её насторожило: безупречных договоров не бывает, как и не бывает безупречных квартир за такие деньги. Но Вася уже изучал на кухне сломанный кран, и здесь действительно было уютно, поэтому она сказала:

— Ладно.

И они переехали

 

Для переезда потребовались один свободный день и мрачного вида газель, которой управлял некто по имени Арон. Вещей было немного: кровать, стол, четыре стула, коробки из «К&Б» с одеждой, с Наташиными книгами и всякой утварью. У Васи вместо книг была коробка со старыми тетрадями и папками из прошлой жизни, и ящик с инструментами, тяжёлый, как гроб младенца, — он эту фразочку подцепил в каком-то фильме и каждый раз, поднимая что-то неподъёмное, вспоминал именно её.

Арон помог всё дотащить, получил деньги, посчитал их не глядя, сказал: «Удачи, дорогие» и уехал. Вася с Наташей остались одни в квартире, которая была уже их, но ещё чуть-чуть чужая. Наташа это чувствовала и сразу же начала наводить суету, разбирая коробки и раскладывая вещи. Вася поначалу помогал, но вскоре обнаружил, что проголодался.

— Мож поедим?

— Давай.

Они заказали пиццу, а потом ели её, сидя на полу и запивая колой. Пицца была горячая, с толстым тестом и мягким, тянучим сыром — красота! Наташа подстелила под себя полотенце, потому что пол показался ей холодным, а потом заставила и Васю себе подстелить.

— Нормальная хата, — сказал Вася.

— Угу, — кивнула Наташа.

— Завтра починю смеситель.

— Угу.

— Розетки ещё надо проверить

— Угу.

— Ты чего всё «угу» да «угу»?

— Цена, — сказала Наташа, жуя пиццу. — Чего-то меня это напрягает.

— Тебе не нравится, что дёшево?

— Мне не нравится, когда непонятно почему дёшево.

— Бывает, — сказал Вася. — Когда повезло.

— Тебе в жизни когда-нибудь везло?

Вася подумал и пожал плечами.

— Вот! — сказала Наташа и ткнула его в грудь пальцем. Она доела пиццу, аккуратно сплющила коробку и отправилась застилать кровать.

 

Кола сделала своё дело, и около полуночи Вася проснулся. Он прошлёпал босиком по холодному паркету, открыл дверь в зал и замер.

Днём зал казался простым, как картонная коробка, а сейчас она будто развернулась, кто-то переставил стены, и он никак не мог сообразить, где кухня, а где ванная. Прошла пара секунд, и всё вернулось на место, но у Васи остался какой-то очень неприятный осадок.

— Ёкарный бабай, — прошептал он.

 

***

 

На работе у Васи всё было нормально, если понятие «нормально» применимо к деятельности менеджера по логистике в фирме «ТрансРесурсПоставка», которая занималась всем подряд, от доставки щебня и песка до перевозки гуманитарных грузов. Вася работал там полтора года и до сих пор не мог внятно объяснить Наташе, чем именно занимается. «Оптимизирую логистические цепочки», — говорил он. «Какие конкретно?» — спрашивала жена. «Все!» — гордо отвечал Вася.

До «ТрансРесурсПоставки» была другая подобная контора, а ещё раньше — аспирантура на кафедре матфизики, в которую он пошёл по большой любви, а бросил по любви ещё большей — Наташиной зарплаты на двоих в те годы еле хватало.

Дома он чинил всё подряд, благо, предыдущие квартиры давали для этого богатый материал, и ему это нравилось. Вася был из тех мужиков, которые на работе томятся, а дома, с ключом Бако наперевес расцветают. Руки у него чувствовали трубы и провода, а голова разбиралась в логистических цепочках. Но между руками и головой существовал некоторый зазор, в который помещалась вся Васина тоска по жизни, где всё сразу нормально и не требует ремонта. Впрочем, это уже отдельный разговор.

За первый день отпуска починил смеситель, проверил розетки и нацелился менять позорные, по его мнению, обои. Красивая Дверь между залом и спальней тоже стояла где-то в этой ремонтной очереди: ручка сидела в гнезде неплотно и немного болталась. Вася такое не любил — любая рукоять должна сидеть как влитая, иначе возрастание энтропии и, как следствие, тепловая смерть Вселенной и всё такое. Сегодня ручка, завтра дверь, а послезавтра жена уходит к человеку, у которого ручки не болтаются — так учил его отец. Самому ему это, впрочем, не помешало бросить семью и свалить в Калугу с какой-то Зиной, но Вася предпочитал наследовать от отца принципы, а не поступки.

Наташа была на смене. Вася выпил пива, расчехлил отвёртку и полез в механизм.

Механизм оказался странным. Не то чтобы незнакомым — Вася за свою любительско-сантехническую карьеру вскрывал и не такое — но логика была чудная. В разболтанном состоянии ручка работала как обычно: нажал, открыл и забыл. Но стоило чуть вдавить её в дверь, что-то щёлкало, ручка фиксировалась, и её можно было вращать по кругу, как вентиль — будто неведомый инженер проектировал не ручку, а кодовый замок. Механизм был явно избыточный, нелогичный, но красивый, интересный чисто математически. Вася сообразил, что это не баг, а фича, выпил ещё пива, пощёлкал, покрутил и собрал обратно.

А потом — он потом не мог объяснить зачем, то ли пиво, то ли простое житейское любопытство — снова вдавил и повернул ручку вверх. Она поддалась и ушла в полотно ещё глубже. Что-то опять щёлкнуло, и щелчок этот будто бы даже не в двери раздался, а у Васи в затылке. И дверь открылась сама.

За дверью была чужая спальня.

Первое, что приковывало взгляд — шерстяной узорчатый ковёр на стене. Под ним — массивная кровать из полированной фанеры, широкая как аэродром, и покрытая цветастым покрывалом с бахромой. Поверх лежали горкой три подушки, накрытые кружевной накидкой — Вася такое видел в деревне у бабушки и помнил главное правило: это не для спанья, это для красоты, и если тронешь — тебя убьют. Занавески цвета топлёного молока, стеклянная люстра с висюльками. Свет здесь был жёлтый и густой, как подсолнечное масло, протяни руку — увязнет. Пахло котлетами и нафталином.

Сердце у Васи колотилось так, как ни разу в жизни: ни когда делал Наташе предложение, ни когда увольнялся из аспирантуры. Он сжал покрепче в руке верную отвёртку и сделал шаг, потом ещё один — пол не провалился, глаза не разлепились ото сна, ничего не произошло. Комната была настоящей.

Вася провёл рукой по покрывалу, потрогал ковёр — тяжёлый, как раньше любили. На стенах обычные бумажные обои с цветочками.

Потом он обернулся и увидел другой зал.

Книжная стенка во всю стену, пухлый диван и скромно стоящий в углу сервант с хрусталём. На стене висела чёрно-белая фотография в деревянной рамке: мужчина в костюме, женщина в платье в горошек, и оба смотрят в камеру с ответственной торжественностью, присущей людям того поколения. Рядом висели здоровые деревянные часы с маятником.

Вася подошёл к серванту. Чутьё не обмануло: в откидном барном отделении за фужерами пряталась початая бутылка «Столичной». Он свинтил крышку и понюхал — и правда, водка! Вроде бы что ещё может быть в бутылке с надписью «Столичная», но Вася такие видел только у мужиков в гараже, и в них обычно хранили масло или керосин.

Вася взял стоящий рядом гранёный стакан, сполоснул дно и, чуть поколебавшись, опрокинул. Водка была холодная и жгучая, тотально прекрасная. И что самое главное, бесплатная.

— Твою ж мать! — выдохнул Вася.

Целая квартира — та же планировка, те же стены, но внутри совсем другая жизнь. Другая эпоха, другие жильцы, которых уж поди давно нет, а котлетами пахнет так, будто их только что пожарили. Закусить бы…

Вася прошёл на кухню, но котлет не обнаружил. Пришлось эвакуироваться. Он вернулся к Двери, зажмурился и проделал тот же фокус с ручкой — и оказался дома.

Но в его руках была бутылка «Столичной». Водка определённо существовала, она имела массу, температуру и градус. Более того, он её пил, и она подействовала. Интересно, подействует ли здесь? Вася прошёлся на кухню, извлёк из холодильника банку с огурцами и выпил по-человечески. Потом поставил бутылку под раковину, заполировал горло пивом — чтоб, когда вернётся ревизор, пивом от него и пахло.

 

Наташа застала его на диване с телефоном и невинным видом. Вася от природы был паршивым вруном: в такие моменты лицо у него делалось очень сосредоточенным и благородным, и Наташа это выражение за восемь лет выучила наизусть.

— Ты чего натворил?

— В смысле?

— Ты сейчас не видишь своё лицо.

— Какое лицо? Нормальное лицо.

— Васино лицо, когда Вася накосячил.

— Я кран починил и ещё много всего, — сказал Вася. — И, вообще, я в отпуске.

Наташа прошла на кухню, открыла кран и закрыла.

— Молодец. А это что? Отпускной бонус?

— Где?

— Бутылка водки за четыре рубля двенадцать копеек.

— А, — сказал Вася. — Я на «Авито» нашёл.

— Ты купил на «Авито» бутылку водки?

— Между прочим, коллекционный экземпляр.

— Я смотрю — коллекция твоя уже заканчивается, не успев начаться.

— А что мне на неё, смотреть, что ли? — возмутился Вася. — И, вообще, мне письмо на почту пришло, типа мы нашли подходящие вам товары.

Наташа улыбнулась и убрала бутылку в холодильник, потому что если в доме есть водка, то пусть стоит в холодильнике, а не под раковиной, как у алкашей. Вася понял, что пронесло — не потому, что Наташа поверила, а потому что решила пока не докапываться. «Пока» у Наташи могло длиться от часа до полугода, и предсказать момент раскопок было невозможно.

 

Вылазки за Дверь стали для Васи такой же рутиной, как чтение новостей в мобиле и вынос мусора. У него даже сложился свой ритуал: задержать дыхание, провернуть комбинацию и только потом уже выдыхать.

Вася провёл первую за много лет серьёзную исследовательскую работу и экспериментальным путём вычислил четыре положения ручки как четыре слоя реальности. Ручку вверх на 90° и нажать один раз — советская квартира семидесятых годов. Добра там было много, но Васю в первую очередь привлекали инструменты — тяжёлые, ГОСТовские, с клеймами и серийными номерами. Таких уже не делают.

Ручку вверх и быстро дважды нажать — квартира, которую Вася назвал «богатой». Тут пахло новой кожей и кофейными зёрнами, а свет из окон был голубоватый и ровный, как в дорогом магазине. Огромный диван, кофемашина, книжные полки с Пелевиным, Борхесом и Мураками, навороченная акустика и отдельный шкаф для пластинок. Холодильник стоял пустой, зато в баре было чем поживиться, включая дорогой виски «Дэлмор» с оленем, который Вася видел только в кино. Сколько бы Вася ни отпивал, на следующий день бутылка снова оказывалась полной и запечатанной, и эту радость омрачал факт, что со «Столичной» в самый первый день он явно поторопился. Не стоило её забирать — поэтому напитки Вася больше в свою квартиру не тащил, да и в целом пока не решил, как объяснять жене появление в доме дорогих вещей, поэтому прикарманил лишь зарядку для айфона и кружку с надписью «World’s Okayest Husband».

Ручку на 180° и нажать один раз — пустая квартира. Голые стены, бетонный пол, ни мебели, ни обоев, лишь торчащие из стен провода. Полная свобода действий, чистый лист, но абсолютно нечем дышать и нечем поживиться. Единственной находкой здесь был кусок мела, который в первый свой визит сюда Вася поднял и хотел написать кое-что на стене, но передумал.

Четвёртый слой открывался, если повернуть ручку на 120° и нажать один раз. Эта квартира была обставлена по образцу советской, но мебель была накрыта простынями, и всё покрывал слой пыли. На кухонном столе стояла тарелка с едой, давно превратившаяся в серо-зелёную скульптуру, а в ванной тонкой струйкой текла вода. Вася машинально потянулся закрыть, но остановился. Кто-то здесь жил, встал и вышел, не доев, не закрыв воду, а, может, и не вышел, а выбежал. То ещё местечко...

Наташа видела, что в доме прибывает барахла. Что-то Васе удалось выдать за старьё со старой квартиры, а инструменты она списала на Васину манию — тот и раньше таскал всякое с барахолок и из гаражей друзей. Кружку с принтом Наташа сочла идиотской, но она хорошо держала тепло, и из неё было приятно пить чай. Вопросы начались на мельхиоровой вилке с вензелем, выглядевшей так, будто её украли из музея.

— Откуда это?

— Наташ, это мельхиор.

— Я вижу. Какую ты на этот раз помойку обчистил?

— Не помойку, а барахолку, — обиделся Вася.

— Барахолка, «Авито», у пацанов купил, — перечислила Наташа. — Вася, я понимаю, что ты тратишь деньги на ерунду, но хотя бы признавайся в этом.

— Да я почти не трачу.

— Ну и хорошо.

Пока семейный бюджет не страдал, Наташу всё устраивало. Страдал пока только Василий — от безделья.

 

***

 

В среду Вася приволок кота.

Он открыл Дверь в богатый слой, привычно направился к бару и чуть не споткнулся. На кухне под столом сидел кот. Рыжий, пушистый и наглый, с мордой, которая выражала одновременно презрение ко всему живому и готовность сожрать всё, что угодно. Кот посмотрел на Васю, мяукнул и пошёл к нему, задрав хвост.

Вася любил котов, но Наташа была против из-за аллергии. Никакой аллергии у неё, конечно, не было, но она считала, что может появиться, и разубедить её было невозможно. Кот же тёрся об Васины ноги и урчал, как трансформаторная будка. Вася поднял его — и тот сразу расплылся на руках, продолжая урчать.

— Дурак ты, — сказал Вася коту. — Пойдём, рискнём.

Он вынес кота через Дверь. Кот спрыгнул, довольно муркнул и уверенно двинулся на кухню, где получил сосиску.

Когда Наташа вернулась с работы, кот сидел на подоконнике рядом с кактусом и вылизывал шерсть.

— Это что, — сказала она.

— Кот.

— Я вижу, что кот. Откуда?

— Извини. Не смог ему противостоять. Сидел на улице и помирал от холода и голода.

Упитанный кошак посмотрел на Наташу и мяукнул.

— Как назовём? — спросила Наташа, по лицу которой было видно, что война проиграна.

— Шрёдингер, — сказал Вася.

Наташа посмотрела на него так, как будто тот заговорил по-японски.

— Кот Шрёдингера, — пояснил Вася. — Культовый концепт. Это кот, который одновременно и есть, и нет. Как этот — пять минут назад его не было, а теперь — есть. Квантовая физика, Натуль.

Наташа прищурилась.

— Шрёдингер? А когда он нассыт на ковёр, ты ему что скажешь — «Герр Шрёдингер, фу»? Язык сломаешь раньше, чем он поймёт.

— Ничего, сократим. Будет Шрёдя. Или Диня. В зависимости от состояния — сытый или голодный.

— Ладно, — сказала Наташа. — Котик пусть остаётся, а вот ты — под вопросом.

Шрёдя оказался котом с характером. Жрал за троих, спал на чистом белье, и носился по квартире в четыре утра как рыжий котокалипсис. Но у него была странность: он опасался Двери. Если Вася открывал Дверь обычным способом, кот с опаской, но проходил в спальню. Но стоило раз повернуть ручку вверх, Шрёдя вздыбил шерсть, зашипел и забился до конца дня под диван. Любой нормальный человек задумался бы, почему живое существо с рефлексами, отточенными за миллионы лет эволюции, в ужасе бежит от Двери, но Вася не задумался. На время вылазок он стал закрывать кота на кухне.

 

К середине марта квартира стала напоминать музей случайных вещей. Советский инструмент соседствовал с китайским, винтажные ножи и вилки — с ложками из «Икеи», и Вася время от времени сам путался в показаниях, что у него откуда. Кот Шрёдя спал на кофте «Динамо» из советского слоя, которой Наташа укрывала ноги, когда смотрела телевизор.

Наташа к Васиной клептомании относилась снисходительно. Она была из тех людей, которые не ломают систему, пока система работает. А система работала: Вася приходил с работы, приносил продукты, занимался ремонтом, не скандалил, не гулял и почти не пил. Да и вещи были полезные. И кот.

Правда, кое-что стало пропадать. Сначала исчезла Васина любимая крестовая отвёртка. Он облазил все шкафы и ящики, заглянул под диван и под кровать — нигде нет. Потом потерялась катушка изоленты, а через неделю куда-то делся набор ключей-шестигранников, которые Васе подарили на работе, и которые он даже не успел распаковать. Наташа списывала всё на его рассеянность, и Вася от этого злился, потому что инструмент не терял никогда — это было делом принципа, почти религией. Сам же он подозревал кота, потому что Шрёдя всё, что плохо лежало, скидывал на пол и закатывал куда-нибудь, а то, что лежало хорошо — тоже скидывал, просто с большим усилием.

В конце концов Вася успокоился и решил, что это нормально. Закон сохранения: если где-то прибыло, значит, где-то убыло. Но решил на всякий случай проколоть курс витаминов группы В.

И вроде всё наладилось, а потом сама эта налаженность взяла и дала течь. В прямом смысле слова.

В субботу Наташа вернулась пораньше — в офисе прорвало трубу, и всех отпустили домой. Специально для мужа она несла шутку про размытый бюджет, но Вася куда-то пропал.

Его обувь стояла у двери, на вешалке висела куртка, но самого Васи нигде не было видно. Только Шрёдя сидел под диваном и косился на закрытую Дверь.

Наташа обошла спальню, ванную, кухню, балкон. Пусто. Мужа в квартире не было, а его обувь — была.

Тогда она пошла по соседям — вдруг Васе что-то понадобилось, или, наоборот, понадобился он. Но соседи ни с их этажа, ни с верхнего Васи не видели. Зато его увидела она, когда вернулась: Вася сидел на диване как ни в чём не бывало и листал книгу.

— О, — сказал Вася. — Ты рано.

— Трубу прорвало, — сказала Наташа. — Ты где был?

— В магазин ходил, — сказал Вася, не отрывая глаз от книги. — За хлебом.

— Без куртки и в носках?

— В шлёпках, — примирительно буркнул он. — Тут «Пятёрочка» в торце дома, чего кутаться-то. Чай, весна уже, не январь-месяц.

— И где хлеб?

— Не завезли, наверное. Суббота…

Наташа посмотрела на книгу. «Пиранези» Сюзанны Кларк.

— А это откуда?

— С полки, — сказал Вася. — Стояла во втором ряду, за справочниками.

— Вася. У нас нет «Пиранези».

— Ты у нас по книжкам, тебе виднее.

— Именно. Я знаю каждую книгу в этом доме, потому что я их расставляла.

— Может, от предыдущих хозяев осталась? Валялась, а ты её поставила.

— Мы живём тут три месяца, и все три месяца я регулярно протираю пыль на этих полках. Не было никакого «Пиранези».

Вася пожал плечами с лицом человека, который твёрдо решил не сдаваться.

— Ну, значит, я купил и забыл. Что ж теперь...

— Ты купил книжку, и это у тебя вылетело из головы?

— Я физик, Наташ. Мы рассеянные.

— Ты бывший физик, Вася. И нынешний логист. А рассеянный логист — это вообще не смешно.

Наташа открыла книгу. На форзаце было написано шариковой ручкой, аккуратным женским почерком: «Валентину от Алисы. Чтобы не заблудился. 12.02.2021».

— Кто такая Алиса?

— Понятия не имею, — сказал Вася, и это была чистая правда. — Но книга-то здесь, значит, не помогло…

— Опять с барахолки?

— С развала.

Наташа положила книгу на полку, погладила Шрёдю и ушла на кухню. Вася слышал, как она включила воду, поставила кастрюлю, и через минуту до него донеслось негромкое: «Господи, чтобы не заблудился…»

Он подумал, что пора бы завязывать. Но не сейчас — в богатой квартире был замечен набор ножей «Цептер», а Наташа жаловалась, что их старые ножи плохо режут. Вася вообще заметил за собой, что у каждого похода за Дверь теперь есть причина, и причина всегда благородная, и всегда для кого-то другого, и это успокаивало.

 

***

 

Ножи он забрал, но до дома не донёс, потому что нашёл новую квартиру.

К тому времени Вася привык, что за Дверью четыре квартиры, каждая со своим характером. Он воспринимал их как кладовки, странные, но безобидные.

Рано утром в субботу, пока Наташа спала, Вася планировал заскочить в пустую квартиру и простучать стены. Эта идея пришла к нему во сне и была достаточно дурацкой, чтобы оказаться гениальной. Он повернул ручку на 180°, но спросонья сделал это в другую сторону, и попал в новый слой.

За дверью была спальня, почти как у них. Вася уже решил, что ничего не произошло, но Наташи в кровати не было, а когда обернулся, увидел мольберт.

Он стоял у окна — деревянный и настолько заляпанный краской, что сам выглядел как произведение искусства — и не худшее в этой квартире. Стены были увешаны абстрактными картинами: коридор, загибающийся сам в себя, как лента Мёбиуса, белый кролик с человеческими глазами, пустой холст с крошечной красной кляксой в углу — присмотревшись, Вася разглядел петуха. Остальные картины он рассматривать не стал, потому что уже начинало рябить в глазах и хотелось есть.

Пахло масляной краской и скипидаром, а откуда-то из кухни ещё и цитрусовыми. Вася пошёл на запах, как кот на валерьянку, и обнаружил женщину.

Она сидела на табурете и чистила апельсин, закинув ногу на ногу, босая, в коротких шортах и безразмерной белой футболке с принтом Чебурашки — единственной не заляпанной краской вещи в квартире. Рядом на столе дымился чай в симпатичной зелёненькой кружке.

На вид женщина была чуть старше Наташи, но этот возраст ей шёл. Тёмные волосы, заколотые карандашом, тёмные глаза, мазок жёлтой краски на щеке и пальцы в таких же разноцветных пятнах. Худая, угловатая, с острыми ключицами, которые торчали из-под майки как начало двух сложенных крыльев.

— Ну, здравствуй, — сказала она.

— Э, — сказал Вася. — Здравствуйте. Это не я, это Дверь.

— Я знаю. Хочешь чаю?

Вася пытался сообразить, что делать. Бежать — глупо. Извиняться — а за что? Он не ломал замков, не лез в чужие окна, он просто повернул ручку в своей квартире, а уж то, что за ней оказалась какая-то дамочка с апельсином и чаем — ну, так сложилось.

— Буду.

Женщина встала и подвинула ему свою чашку, а сама пошла к чайнику.

— Я Вася, — сказал он, дуя на пар. Запах был своеобразный, но приятный.

— Полынь, чабрец и немного зверобоя, — пояснила женщина. — Открывает каналы восприятия.

— Какие такие каналы?

— Никакие. Я шучу, просто вкусно, пей.

Они сидели и молчали, что для Васи было нетипично: он совершенно не умел играть в молчанку с незнакомцами, его всегда тянуло что-нибудь сказать, анекдот вспомнить, какую-нибудь байку с работы. С Наташей комфортное молчание далось им года через три, а тут — с первой секунды, как будто кто-то выключил в нём тревогу и сомнения.

Женщина одной рукой держала чашку, другой, не глядя, что-то чиркала на планшете. Вася скосил глаза: она рисовала дверной проём, перед которым штрихами был намечен мужской силуэт.

— Я вообще-то за ножами шёл, — пояснил Вася. — А тебя как зовут?

— Нора.

— Красивое имя.

— Мама любила Ибсена. Нора, которая живёт в кукольном домике.

Вася считал себя человеком умным, но с творчеством Ибсена знаком не был, поэтому убедительно кивнул и глотком допил свой чай.

Потом он ещё немного поёрзал на табуретке, наблюдая за тем, как Нора рисует, и встал.

— Мне пора.

— Пока, — сказала Нора. — И захвати, пожалуйста, в следующий раз сахар.

Он вернулся в свою спальню и закрыл Дверь. Наташа всё ещё спала, завернувшись в одеяло как в кокон. Шрёдя лежал в ногах с выражением «я всё видел, но ты меня кормишь, так что договоримся».

Вася разделся и нырнул под одеяло, обняв жену. Наташа пробормотала что-то и повернулась к нему, а у него из головы всё не шли картины и странная женщина, у которой был чай, но не было сахара.

 

***

 

Он вернулся через два дня. Потом через день. Потом стал заходить при каждом удобном случае.

Наташа работала бухгалтером на хлебозаводе, а хлебозавод пахал в три смены — и бухгалтерия тоже. Директор, по её выражению, «оптимизировал налогообложение», и кто-то должна была круглосуточно следить, чтобы эта оптимизация не вылезла наружу. Наташа работала на «чистом» участке и в подробности не вникала — бухгалтер, задающий в такой ситуации вопросы, становится бывшим бухгалтером, а бывшей Наташа становиться не планировала.

В её вечерние смены Вася был предоставлен самому себе — считалось, что он что-нибудь чинит, смотрит футбол или роется на барахолках. Так было ещё недавно, но теперь он приходил с работы, кормил кота и открывал Дверь.

Чаепития переместились из тесной кухни в зал. Нора постоянно рисовала, обычно на холсте или в альбоме, и в какой-то момент Вася понял, что не видел её ни разу без кисти или карандаша. Один раз она даже начала малевать прямо на обоях, пока Вася её не остановил, но в целом привык он к этому настолько, что уже сам подумывал начать что-то рисовать.

Рисунки у Норы были странные, она явно любила архитектуру — двери, коридоры, комнаты без потолка или без пола, лестницы, ведущие в никуда. Картин на стенах прибавлялось, и с появлением Васи они всё больше тяготели к биопанку. Чьи-то руки на столе, покрытые чешуёй, пустое кресло, заражённое какой-то плесенью и тому подобные страсти. На одной картине был мужской затылок, и волосы на затылке вились точно так же, как у Васи, но он решил, что это совпадение, потому что таких затылков в стране миллион.

Говорила она тоже странно, мешая бытовое со всякой дичью. «Вася, выключи, пожалуйста, чайник, кстати, почему ты сегодня с такой тяжёлой аурой?» Поначалу он терялся, но потом привык, что на такое можно ответить что угодно, и она лишь кивнёт. Постепенно он втянулся и стал вникать, потому что некоторые её замечания, при всей их дури, попадали точно. Правда, бывало и наоборот: она трижды утоняла, как зовут его кота, а однажды попросила объяснить, что такое «вибра», будто никогда не держала в руках телефон. Рассказывала она мало, больше спрашивала, а Вася, наоборот, бесконечно говорил и удивлялся тому, сколько, оказывается, накопилось.

Он рассказывал ей про свою работу, которая напрочь убивает все нервы. Про научную карьеру, которую сожрал быт. Про Наташу он рассказывал вскользь: что она вроде бы хорошая, но рядом с хорошей женщиной иногда чувствуешь себя плохим мужиком, потому что у хорошей женщины всё правильно, а у тебя полный бардак.

Нора слушала, кивала и рисовала.

— Тебе нужно место, где твой хаос — это и есть порядок, — сказала она однажды. — Знаешь, как в живописи, одному мазня, а другому — экспрессионизм.

Вася ловил себя на том, что ему нравится не его хаос, а её. Всё в краске, всё странно и ни черта не понятно, но здесь ему не надо было врать, придумывать отмазки и что-то оптимизировать. Здесь можно было гонять чаи, болтать и смотреть, как чужая женщина рисует двери, ведущие к другим дверям, и это было абсолютно нормально.

Он стал таскать всякие мелочи — то пачку хорошего чая, то печенье, то сахар. Однажды он подарил ей набор пастельных мелков — увидел в «Офисмаге» и не смог пройти мимо. Чай Нора принимала, мелки тем более, а вот печенье так и лежало на тарелке нетронутым несколько дней, так что питался им только Вася. Он вообще ни разу не видел, чтоб она что-то ела, кроме апельсинов, а Нора отшучивалась, что блюдёт фигуру. Вася смотрел на её худые запястья и впалый живот и думал, что блюсти там уже особо нечего. Наташа, которая вечно жаловалась на бока и сидела на каких-то диетах, была кругленькой и аппетитной, её было за что пожмякать. У Норы же — одни углы и впадины, и он не мог понять, почему его тянет к женщине, в которой столько острого и пустого.

Наташа замечала, что Вася стал тише. Раньше он за ужином рассказывал про своего коллегу Гену, про тупого начальника, про ливень, из-за которого логистическая цепочка превратилась в логистическую кучу. Теперь же — максимум разговоры о погоде. Он ел, говорил «спасибо» и тащил тело к телеку.

Шрёдя в такие моменты устраивался на другом конце дивана и пялился на него. Наташа говорила: «Кот на тебя обиделся», а Вася отшучивался, что это квантовое состояние — кот одновременно обижен и нет.

В субботу Наташа приготовила борщ — наваристый, с косточкой, тот самый, который Вася когда-то назвал «единственной причиной не эмигрировать». Она накрыла стол, достала хлеб, нарезала зелень и крикнула мужа. Квартиру окутал запах укропа, лаврушки и горячего мяса, но Вася не пришёл и даже не откликнулся. Она позвала ещё раз, громче. Тишина.

Минут через десять Вася объявился на кухне, когда его тарелка уже начала остывать.

— Ты где был? — спросила Наташа.

— Задремал. Прости, Натуль.

Вася ел и хвалил, но она видела, что говорит это всё он на автомате, как из вежливости принято нахваливать еду в гостях. Борщ для него давно перестал быть «единственной причиной» — он стал просто борщом.

— Что с тобой? — спросила Наташа

— А? — Вася оторвался от тарелки. — Да, Натуль.

— Что «да»? Ты другой какой-то стал.

— Какой другой?

— Такой, блин. Ты ешь, спишь и активно не обращаешь на меня внимания. Ты нифига не «World's Okayest Husband».

Вася посмотрел на надпись и подумал, что кружку он утащил из богатого слоя, и написанно вроде бы про него, а теперь из неё пьёт жена, и в этом есть что-то неправильное, хотя он не мог сформулировать, что.

— Я просто устаю, — сказал Вася. — На работе жопа.

— Какая жопа? Ты мне только что сказал, что у вас сервер третий день лежит, и всё встало.

— Ну, вот от этого и устал.

Наташа ничего больше не сказала. Она встала, помыла посуду и погладила Шрёдю. Кот замурлыкал и перевернулся на спину, а Наташа ещё немного его погладила и ушла в ванную.

Вася подождал, пока зашумит вода, подошёл к Двери и тихо повернул ручку.

 

***

 

В какой-то момент Наташа заметила, что разболелся кактус. Она поливала его строго раз в неделю, прочитав, что суккуленты не любят избытка воды, и внесла полив в расписание наряду с платежами по коммуналке. Кактус всегда был пухлый и зелёный, но теперь выглядел неважно: побледнел и будто ужался, а одна из деток отвалилась и лежала на подоконнике.

Полив был три дня назад, но Наташа на всякий случай полила кактус снова — и вода ушла мгновенно, как в воронку.

Тогда она переставила горшок на кухонный подоконник, где было больше света, и решила на выходных купить грунт. В сентиментальности Наташа замечена не была, но кактус жил тут до них (Вася саркастично замечал, что ещё и их переживёт), и бросить его казалось неправильным.

А ещё в квартире появился запах.

Пахло краской, причём не обычной водоэмульсионкой, от которой и запаха-то нет, а какой-то прямо-таки масляной, густой.

Вася отмахивался по своему обыкновению и говорил, что кто-то делает ремонт. Наташа же обошла несколько этажей, опросила ближайших соседей и пришла к выводу, что ремонта не было нигде, а пахло у них.

В понедельник, когда терпение лопнуло, и пока Вася был на работе, она решила устроить генеральную уборку.

Она перемыла всё, что только можно было перемыть, и к трём часам дня квартира блестела и пахла хлоркой. Наташа стояла посреди зала в своих растянутых резиновых перчатках и принюхивалась. Запах стал еле заметным, но не уходил.

Взгляд её упал на Дверь. Вот что она ещё не протирала — Вася с первых дней проявлял к этой двери неожиданную заботу, видать, чувствовал родственную скрипучую душу. Он запрещал жене протирать с неё пыль влажной тряпкой и втирал что-то про пористую структуру и деградацию на молекулярном уровне. Наташа слушалась, но сегодня была генеральная уборка, а генеральная уборка исключений не знает. Наташа как следует выжала тряпку, подошла и принюхалась.

Пахло здесь ощутимо сильнее. Казалось, запах шёл прямо из-за двери, но в спальне запах исчезал. Наташа списала это на химию, которую она полдня нюхала, но для порядка решила всё протереть. Она упёрлась тряпкой в основание ручки, нажала, чтобы вычистить грязь из-под накладки, — и ручка заскрежетала, как будто сопротивлялась, но Наташа была не из тех, кого можно остановить скрежетом, и дожала. Ручка нехотя провалилась внутрь, а потом пошла вверх, как заржавевший вентиль.

Дверь приоткрылась. За ней была комната с ковром на стене и люстрой с висюльками.

 

Когда Вася вернулся с работы, Наташа ждала его за кухонным столом, натянув на лицо свою типично бухгалтерскую маску, за которой муж давно научился видеть , и её лицо выражало то самое бухгалтерское спокойствие, за которым Вася научился видеть семь казней египетских.

— Садись, — сказала Наташа.

— Что случилось?

— Садись.

Вася сел.

— Я мыла дверь, — сказала Наташа. — И что-то произошло.

У Васи пересохло во рту.

— Ты знал, и ты туда ходишь. Вилки оттуда припёр! И кофту! И всё остальное.

Врать было бессмысленно.

— Давно?

— Почти с самого начала, — сказал Вася.

— Вася, блин...

— Наташ, я...

— Три месяца ты лазишь в какую-то чужую параллельную квартиру, таскаешь оттуда всё подряд, а мне врёшь. И я даже не знаю, что обиднее.

Шрёдя запрыгнул к ней на колени и уселся с видом прокурора.

— И сколько этих квартир?

— Ещё одна есть, — сказал Вася. — Побогаче и посовременнее. Книжка оттуда была. И пустая есть, только бетон и стены. Туда я не хожу.

Наташа не кричала, не плакала, не швыряла тарелки — она кивала, как кивает аудитор, когда нарушения подтверждаются одно за другим и общая картина преступления становится предельно ясной.

Они сидели за маленьким столом друг напротив друга, как сидели каждый вечер, и Васины колени всегда упирались в Наташины. Иногда это раздражало, но было для Васи важным признаком уюта и близости. Сейчас он шевелил коленками и никак не мог нащупать её ног, будто стол стал сильно шире.

— Я больше туда не полезу, — сказал Вася.

— Полезешь, — сказала Наташа. — Сначала вернёшь все вещи, которые взял. Все — это значит все.

Шрёдя определённо вещью не был, и, когда Вася покосился на него, ответил ему взглядом, в котором ясно читалось: ты это заварил, ты с этим и разбирайся, а я тут родился, тут и умру. Но кота Вася возвращать и так не собирался.

Наташа смотрела на него, и Вася увидел на её лице что-то, чего не видел за восемь лет брака. Не злость, не обиду, а страх. Наташа, которая в одиночку ходила к начальнику налоговой, а по вечерам носила с собой электрошокер, которая в любой ситуации знала, что делать, — боялась.

— Солнце, прости, — сказал Вася. — Я всё сделаю.

Наташа посмотрела на него, подумала и сказала:

— Пойдём погуляем?

— Куда?

— Да просто на улицу.

Вася посмотрел на часы.

— Натуль, десять вечера.

— И что? Мы миллион лет не ходили гулять. Раньше и на набережную ходили, и в городской парк. Пойдём.

Она направилась в прихожую, а Вася поплёлся следом.

— Натуль, я устал сегодня. Давай завтра?

Наташа вздохнула, чуть помедлила, а потом обняла его — коротко, но крепко, как обнимают перед дальней дорогой. От неё пахло цветочным мылом, и Васю на пару секунд прибило к полу, словно жена весила не пятьдесят пять кило, а столько, сколько весит вся их квартира со стенами, дверями (включая ту самую) и котом. Потом она разжала руки и ушла в ванную. Зашумела вода.

Он постучал.

— Всё нормально, — крикнула Наташа. — Иди, отдыхай.

Где-то в другой квартире Нора рисовала очередную квартиру, но вдруг опустила кисть. И улыбнулась холсту.

 

***

 

Вася всё вернул и продержался шесть долгих дней.

На седьмой Наташа уехала на курсы повышения квалификации — изучать бухгалтерский учёт в условиях новой налоговой реформы. Она не хотела ехать, Вася видел это, но она всегда делала то, что должна, а не то, что хочется, — и в этом была вся Наташа. Она стояла в коридоре со спортивной сумкой и смотрела на мужа так, как смотрят на ребёнка, оставляя его в комнате со свежепоклеенными обоями и упаковкой фломастеров.

— Я позвоню вечером, — сказала Наташа.

— Звони, Натуль. Всё будет хорошо.

— Не забывай про Шрёдю.

— Накормлю. Налью ему воды. Господи, Натуль, всё будет хорошо.

Входная дверь закрылась, и Вася вернулся в зал. Шрёдя сидел на диване с выражением «мы оба знаем, что сейчас будет». Он погладил кота, включил телевизор, пощёлкал каналами и выключил. Достал телефон, потыкал в него и тоже положил. Шрёдя фыркнул.

Вася подошёл к Двери и уткнулся в неё лбом. Раньше Дверь казалась забавной странностью, он открывал её из любопытства, как коробку с подарками. А сейчас он просто не мог её не открыть. Дверь ждала Васю, а за ней было тихо и спокойно, и там не нужно ни за кого волноваться, что-то обещать и доводить до слёз своими вечными косяками.

Он повернул ручку — та скользнула так мягко, словно механизм как следует смазали его враньём.

В зале у Норы появилось кресло, хоть и продавленное, но удобное. Она поставила его рядом с мольбертом и, собственно, там и встретила Васю, с карандашом в руке и лежащим на коленях альбомом.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, улыбаясь.

— Я обещал жене, — признался Вася и сел на диван. — Что не приду.

— Но пришёл.

— Но пришёл…

Нора отложила альбом и пошла ставить чайник. Вася глянул на её рисунок: тоже кресло, а в нём — мужчина, вместо лица у которого дверная ручка. Он смотрел на этого странного мужика и думал о том, что вот есть Наташа, которая уехала на курсы и волнуется за него, и есть Нора, которая никуда не ездит и рисует людей с дверными ручками вместо лиц, и между этими двумя женщинами стоит дверь из морёного дуба, а он, Василий, сидит явно на неправильной стороне этой двери, и осознаёт это. Но всё равно сидит.

Чай привычно пах травами. За окном было темно, хотя часы показывали три дня.

— Давно ты тут живёшь? — спросил Вася.

— Давно.

— Сколько?

Она немного подумала и ответила:

— Не знаю. Тут время другое. Иногда кажется — полгода, год. Иногда — что лет десять.

— А до этого? Где ты жила?

— Здесь же. В этой квартире. Только в другой.

Вася поставил чашку.

— В смысле — в другой? Ты что, тоже нашла Дверь?

Нора посмотрела на него — и на дне этого взгляда была такая спрессованная усталость, что Вася удивился, как не замечал её раньше.

— Может быть, — сказала Нора.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Пей чай.

— Нора.

— Вася, — сказала она мягко. — Не надо.

Он не стал настаивать. Они посидели ещё, Нора рисовала, и рассказывала, что раньше рисовала людей, а теперь всё больше неживые пространства. «Люди приходят и уходят, — сказала она. — А стены и двери есть всегда. Они — единственное, что настоящее». Вася слушал, и ему было хорошо, но это «хорошо» было отравлено, а он понимал это, но пил, как ту водку из прошлого — прохладную, чистую и неопровержимую.

 

Наташа позвонила в девять. То есть, это Вася думал, что в девять, как обычно, а когда услышал звонок и посмотрел на экран, там было 23:47 и четыре пропущенных.

— Ну что, как ты там?

— Нормально. Провёл инвентаризацию холодильника.

— И как?

— Требует пополнения, работаю над этим.

— Вась, я тебе несколько раз звонила.

— У меня телефон на беззвучном был, Натуль, я не слышал. Говорю ж, за продуктами ходил. Всё хорошо. Я дома, Шрёдя накормлен.

— Твой голос, — сказала Наташа.

— Какой голос?

— Васин голос, когда Вася врёт.

Повисла пауза.

— Ладно, — сказала Наташа. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Люблю тебя!

Она повесила трубку. Вася вырубил телек и лежал в темноте, слушая, как тикают часы, которых в их квартире не было. Они тикали тихо, на границе восприятия, и Вася понимал, что звук доносится из ближайшего слоя. Сначала запахи, потом звуки. Раньше такого не было. Раньше слои не просачивались друг в друга. Или просачивались, но он не замечал.

Вася включил свет, взял бумагу, карандаш и стал рисовать. Ручка на девяносто, ручка на сто восемьдесят… Шесть комбинаций и столько же квартир. Шесть версий одного пространства.

Что если поворот ручки — это вращение квартиры в двух измерениях, а нажатие — провал в третье, на слой ниже? Чушь получается, квартиры накладываются одна на другую. А если поворот — это как раз провал, а нажатие следует рассматривать в четвёртом измерении? Вася нарисовал тессеракт, схематично отметил в нём шесть одинаковых квартир, сделал развёртку, и перед его взглядом предстала красивая фигура с единственной лишней деталью — его собственной квартирой. Тогда он исключил её, перерисовал — и пазл сложился. Что-то в этом всём было от расширенной теоремы Уитни, на полях которой он в своё время остановился. Возможно, его старое исследование наконец-то могло бы получить продолжение — но не здесь, не на этом материале, который никому нельзя показать.

И не сейчас, потому что Вася застыл в ужасе, глядя на получившуюся развёртку. Там, в глубине пространства были ещё две квартиры, и теперь он знал, как в них попасть.

Он вломился к Норе посреди ночи с охапкой бумажек. Та спала с включенной лампой прямо на полу, на ватмане большого формата, среди тюбиков и кистей. Её босые ступни выскользнули из тапочек, волосы разметались, а за ухом торчала кисточка, из-за которой по виску расплывалось большое зелёное пятно. Ночнушка задралась, обнажив бледный живот и рёбра. Вася встал над ней, размышляя, что делать, но она не дала ему додумать и открыла глаза. Зрачки у Норы были огромные, чёрные, и на секунду Васе показалось, что в них нет дна.

— Чаю? — сонно сказала она, не вставая.

— Не до чая, смотри.

Он разложил перед ней на полу свои выкладки и стал объяснять свою логику, как объяснял это много лет назад таким же сонным студентам.

— Ты понимаешь, что это значит? Если я прав — а я прав, потому что математика не врёт, — там есть ещё две квартиры, в которые никто не заходил.

Нора смотрела на развёртку, и Вася ждал, что она скажет что-нибудь своё странное, про эманации вселенной и тому подобное. Но она изучила его рисунки и сказала:

— Не ходи туда.

— Почему?

— Потому же, почему ты не ходишь по стенам или по потолку.

— Вообще не смешно.

Она зевнула и ткнула его кулаком в грудь.

— Я не знаю, как тебе это нормально объяснить. Представь, что до этого ты ходил в музей. А сейчас сам рискуешь стать экспонатом.

Вася хотел сказануть про то, что у неё самой квартира как музей, а она в нём главный экспонат, но решил не хамить. Нора выглядела предельно серьёзно.

— Я не могу тебя заставить пообещать, что ты туда не пойдёшь. Но всё же…

— Да толку от обещаний. Я и жене обещал не лазить за Дверь…

Вася собрал бумажки и встал.

— Я просто посмотрю.

— Я тебя предупредила, — сказала Нора и легла обратно на свой холст, а Вася повернул ручку Двери и подумал, что надо бы купить ей нормальный плед, а потом понял, что думает это не потому, что ему её жалко, а чтобы уйти от мыслей о незнакомых квартирах внутри тессеракта.

 

***

 

Наташа приехала с курсов вымотанная и с коробочкой зефира.

— Как оно? — спросил Вася.

— Налоговая реформа — дерьмо. Вкусняшку хочешь?

Они сидели на кухне и ели мягкий, липнущий к пальцам зефир. Наташа рассказывала про какие-то законопроекты, про Людмилу Петровну, которая помимо зефира производила непрерывный поток информации о своих внуках, и про гостиницу, в которой не работал душ, зато в прикроватной тумбочке лежала Библия — как будто одно компенсирует другое.

Всё было почти как раньше.

Перед сном Наташа зашла в спальню и остановилась у подоконника. Бедняга-кактус потерял вторую детку и выглядел совсем плохо. Она просила Васю полить его хоть раз, но Вася, судя по всему, и эту простую задачу прошляпил.

 

Ночью, когда Наташа заснула, Вася пошёл к Двери, чтобы проверить одну из двух новых комбинаций. Ручка поддалась, и дверь открылась.

Внутри была их квартира, но в таком состоянии, словно в ней обитал панковский сквот. В раковине стояла гора посуды, и горой это можно было назвать без преувеличения, на столе и на полу валялись бутылки и пустые банки из-под пива. На холодильнике раскрытая коробка от пиццы с недоеденным, покрытым плесенью куском соседствовала с переполненной пепельницей.

В зале на диване лежало скомканное одеяло, а в спальне на кровати был только голый, покрытый сомнительными пятнами матрас. На подоконнике стоял набитый окурками цветочный горшок.

Посреди этой разрухи на стене, в углу как икона, в рамке с треснувшим стеклом висела их с Наташей свадебная фотография, которая в реальности Васи пряталась в альбоме.

Квартира воняла одиноким мужиком, и Вася знал этот запах. Он почти так же жил до Наташи.

Вася открыл шкаф. Внутри была его одежда — та же куртка, те же джинсы, только несвежие и мятые. На полке лежала скомканная футболка, в которой он спал дома, но от неё стоял такой амбре, что Васю чуть не вывернуло. Но интересовала его коробка из-под сапог, где хранились документы. Так, свидетельство о браке — понятно. Свидетельство о разводе — что за дичь, датой от 2023 года. Хотя, подумал Вася, я б с таким засранцем тоже развёлся. А потом он достал ещё один документ, от которого просто сел на пол.

Свидетельство о смерти. Левашова (Правдина) Наталья Сергеевна, август 2024.

Бумага была настоящая — гербовая, с печатью. Он положил документы обратно и выбежал из нехорошей квартиры, чуть не хлопнув Дверью. Залез под одеяло к тёплой и настоящей Наташе, прижался, уткнулся носом ей в плечо, не пытаясь сдерживать слёз.

Жена от этого до конца не проснулась, но привыкшее к любому несанкционированному движению бухгалтерское чутьё вытащило её из глубокого сна в полудрёму.

— Вась, ты чего?

Он не мог говорить. Он лежал, прильнув к ней и слушал, как она дышит. Наташа была живая и пахла не смертью, а шампунем и дурацким зефиром.

— Ну Вась…

— Я не плачу, это аллергия, — прошептал Вася.

— У тебя нет аллергии.

— Есть.

Наташа обняла его и уложила голову себе на грудь. Вася лежал и думал, что где-то в другой версии реальности в шкафу лежит свидетельство о смерти, а здесь, под его ухом стучит живое сердце, и он выбирает сердце прямо сейчас, окончательно и бесповоротно.

— Давай уедем отсюда, — сказала Наташа, окончательно проснувшись.

Вася замер.

— Что?

— Снимем другую квартиру. Вообще другую. Даже если дороже будет. Я давно хотела сказать, просто…

Вася уткнулся ей в шею и кивнул.

— Давай. Давай уедем.

— Я завтра поищу варианты, — сказала Наташа и погладила его по голове.

 

***

 

Но завтра Вася дождался, пока хлопнет входная дверь, и подошёл к Двери. Шрёдя сидел на подоконнике рядом с голым кактусом и смотрел на хозяина так, как смотрят на человека, который делает что-то непоправимое, но объяснить ему нельзя, потому что ты кот. Вася на кошака не обратил никакого внимания и открыл последний, как ему казалось, слой.

Он вообще не планировал туда ходить, лишь добить последнюю известную ему комбинацию. Проходя мимо подоконника, он краем глаза заметил, что третья детка от кактуса всё-таки отвалилась. Бедняга стоял голый и бледный, без единого отростка, и Вася подумал, что надо бы его выбросить, но сейчас были более важные дела.

Ручку вверх, нажать, а потом дёрнуть на себя, как затвор дробовика.

Эта квартира была обставлена скромно, но со вкусом — минималистичная мебель, занавески с рюшами, плед на диване, подушечки. Правда, от одной детали он чуть не метнулся назад. На стене в том же месте висела та же свадебная фотография, правда рамка была другой, а стекло целым. Из кухни пахло пловом, играло радио.

Входная дверь щёлкнула, и в квартиру вошла Наташа — тут Вася быстро сориентировался и сообразил, что не его жена, а другая её версия. И даже не потому, что эта Наташа была худой и выглядела чуть старше, а из-за распущенных до пояса рыжих волос. В его реальности жена была брюнеткой и стриглась под каре.

Она посмотрела на Васю без особого удивления, поставила на пол пакет из «Пятёрочки» и повесила пальто. Выглядела она довольно спокойно для женщины, которая только что обнаружила в своей квартире чужого мужика в дырявых носках.

— Ты — Вася-из-за-Двери, — констатировала Наташа.

— Угу, — промычал Вася.

— Садись. Чай будешь?

Она прошла на кухню и включила чайник. На столе стояла знакомая кружка «World's Okayest Husband», которую Наташа толкнула к Васе, а себе вытащила из шкафчика кружку «Лучшая жена на свете».

— Мой тоже лазил, — сказала она, помешивая сахар. — Два года. Таскал оттуда всё подряд, чем-то ещё там занимался, я не знаю. Потом стал говорить, что там лучше, что здесь — скучно и серо, а там — жизнь. А тут типа я, одна и та же. Каждый день.

— Может, бабу себе нашёл? — закинул удочку Вася. Наташа скривилась.

— Какую бабу, Вася? Мужик, который ходит к бабе, возвращается добрый, довольный, но виноватый. А мой возвращался каким-то замороченным. Нет, тут не баба была, а что-то похуже.

— Но вы же развелись?

— Ну да, — подтвердила она. — Летом двадцать третьего. Он сказал что-то типа: «Натуль, я тебя люблю, но меня всё задолбало, мне тут тесно». Тесно ему, блин, в квартире с бесконечным количеством комнат. Не тут ему было тесно, а рядом со мной.

— То есть, он сам ушёл?

— Ага. Пропал на следующий день после развода. И ладно бы куда-то в городе свалил, это ещё полбеды, но он ушёл за эту свою дверь и не вернулся. Я ждала его, неделю, две. Потом мне надоело, пошла искать его, открывала двери — а там каждый раз другое. Чужие квартиры, вещи, а бывшего мужа и след простыл. Как будто растворился.

Она замолчала. Вася выглянул в окно. Знакомые дома, двор, но свет был более тёплым, а солнце на небе размером чуть меньше и красного цвета.

— У тебя тут чисто, — заметил Вася.

— А чего б не чисто.

Она отпила из кружки и внимательно посмотрела на него, будто сверяла с оригиналом.

— Тяжело без него?

Наташа пожала плечами.

— Знаешь, что смешно? Я думала, умру без него, а мне нормально. Ну, да, всё одно и то же — работа, дом, работа, дом. Но работу я другую нашла, а ещё, представляешь, кота завела — правда, тот сбежал через неделю, паршивец. Два сапога пара.

— Слушай, — сказал Вася. — А ты не пробовала кого-нибудь найти себе? Ну, вместо....

— Мужика, что ли? — Наташа усмехнулась. — Вася, я два года жила с человеком, который по ночам уходил в параллельную реальность. После такого Тиндер как-то не вдохновляет.

Они помолчали. Чайник остывал. За окном маленькое красное солнце садилось за незнакомые здания, отбрасывающие длинные уродливые тени.

— Зачем ты пришёл? — спросила Наташа. — Не просто так же.

— Не знаю, — сказал Вася. — Я до тебя был в другой квартире. И там...

Он замолчал.

— Что там?

— Там я. Один, без тебя. И там вообще всё плохо

Она встала и поставила чашки в раковину.

— Не удивлюсь, если тот Вася там полный срач развёл.

— Ага, и не говори.

— Я тебя не хочу выгонять, но иди-ка ты домой, Вася, — сказала другая Наташа. — Пока есть куда.

 

***

 

Но Вася пошёл не домой, а к Норе — пальцы выполнили нужную комбинацию с ручкой прежде, чем он успел сообразить.

Он толкнул Дверь, шагнул за порог, и его сразу обдало привычным букетом цветочно-малярных запахов. Нора сидела на полу у мольберта, скрестив ноги, и что-то подправляла на холсте кончиком мизинца.

Вася приземлился рядом с ней.

Некоторое время они молчали. Нора рисовала, Вася смотрел на её худые, перепачканные руки. Руки, делавшие то, чего не умели ни Вася, ни Наташа: превращать ничего во что-то.

— Я был в двух квартирах, — сказал он наконец. — В тех, которые вычислил.

Нора кивнула, не отрываясь от холста.

— В одной я нашёл свидетельство о смерти.

Она перестала рисовать и отложила кисть.

— Наташино, — добавил Вася.

— Я поставлю чай, — сказала Нора и встала.

Она ушла на кухню. Зашумел чайник, звякнули чашки. Вася сидел на полу и смотрел на холст, который заканчивала Нора. На холсте был он, Василий Левашов, сидящий в кресле и вцепившийся руками в подлокотники. За спиной нарисованного Васи грубыми мазками была обозначена закрытая Дверь.

Нора вернулась с чаем и кивнула ему, готовясь слушать.

— Это я, — сказал Вася.

— Ты.

— Давно рисуешь?

— С самого первого дня.

— Зачем?

Нора не ответила. Она смотрела на портрет так, как художник смотрит на долгую работу, которая наконец закончена, — не с гордостью, а скорее с облегчением.

— Так что было во второй квартире?

— Наташа, живая, но без меня, — сказал Вася. — И она почему-то без меня справляется, живёт по-человечески. А я без неё — никак.

— Пей чай, — сказала Нора.

— Нора, — сказал Вася. — Тот Вася, который ушёл от той Наташи. Он приходил к тебе?

— Ты думаешь, всё так просто? Может, где-то здесь есть другая Нора, и другой Вася приходил к ней пить другой чай, или вообще кофе. И таскал мне не сахар, а дрипы. Твоя гипотеза с гиперкубом была весьма занимательной, но ты мыслишь слишком маленькими размерностями. Ты попытался сосчитать на небе звёзды, загибая пальцы.

— Он ушёл из-за тебя? Он бросил Наташу — из-за тебя?

Нора молча макнула палец в охру и поставила точку на холсте. По комнате прокатился лёгкий сквозняк.

— Ты слышишь, что я говорю?

— Слышу.

— Почему в этих двух квартирах — мы?

— Потому что ты их открыл, — сказала Нора тихо. — И никто тебя не тянул, великий математик. Сам вычислил, сам залез. А теперь удивляешься.

Вася открыл рот и закрыл. Чашка была горячей, но руки, державшие чашку, заледенели.

— Я просто проверял комбинацию.

— Все так говорят, — сказала Нора. — Я тоже так когда-то говорила.

Она встала, сняла холст и прислонила к стене рядом с другими картинами. Портрет Васи воткнулся между домом-кубом, у которого не было стен — только грани, и окном, за которым было другое окно, а за ним ещё одно. Как будто всегда тут стоял.

А потом Вася подавился чаем — Нора начала складывать свои вещи. Делала она это спокойно, как человек, который давно всё решил и только ждал момента. Она взяла с подоконника банку с кистями и отнесла в ванную, потом закрыла тюбики с краской и сложила их в коробку. Вытерла руки о шорты привычным жестом и замерла посреди зала, оглядывая своё хозяйство.

— Ты что делаешь? — спросил Вася.

— Ухожу.

Вася встал и чуть не свалился обратно от неожиданного прилива крови к голове.

— В смысле? Что всё это значит?

— Значит то, что значит, — сказала она. — Ты пришёл сюда в первый раз и думал, что открыл дверь. А это она открыла тебя.

— Не надо загадками, Нора. Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — сказала Нора недобро. — Ты думал, что нашёл место, где тебе хорошо. А это место нашло того, кто достаточно слаб. Вы нашли друг друга, так что я теперь здесь лишняя. Наконец-то.

— Какое место, что ты несёшь?

— Не люблю оставлять бардак, — сказала Нора вместо ответа.

Вася шагнул к Двери и схватился за ручку.

— Спасибо за всё! Я пошёл.

— Угу, — сказала Нора. Она стояла посреди комнаты в своей белоснежной футболке с Чебурашкой, которая при всём прочем разноцветном безобразии не несла на себе ни единого пятна, с распростёртыми руками и растопыренными пальцами, и выглядела то ли как ангел, то ли как чистый холст.

— И тебе спасибо, Вася, — сказала она. — За чай, сахар и всё такое. И вообще за то, что заглядывал ко мне. Мне с тобой было не так одиноко.

— Нора...

— И за то, что слушал мою эзотерическую ерунду. Ты не верил ни одному слову, но слушал. Хороший ты человек.

Вася лихорадочно дёргал ручку, но та не поддавалась, и ничего за ней не менялось. Нора похлопала его по плечу и пошла в прихожую. Он дёрнулся следом, попытался схватить её за руку, но его так шарахнуло, что он буквально отлетел от Норы и впечатался в кресло. А Нора щёлкнула замком и открыла дверь.

— Куда ты?

— Домой, — сказала Нора и улыбнулась. — Пока, Вася!

И выпорхнула в необычно яркий свет лестничной площадки. Что-то рыжее метнулось между её босых ног, проскользнуло и исчезло в глубине квартиры. А потом дверь захлопнулась, и наступила тишина.

Всё ещё ничего не понимающий Вася снова пошёл к Двери. Уже более аккуратно провернул ручку, нажал — и ничего не произошло. Попробовал ещё раз — то же самое. Он давил, крутил, бил ладонью, но ручка вдруг стала обычной ручкой, ни волшебного щелчка, ни люфта, ничего. Мёртвая латунь, холодная, как ручка на двери в поликлинике.

Входная дверь тоже не открывалась. Вася подошёл к окну и отдёрнул штору — за стеклом было темно, хотя по времени был примерно полдень. Да и темнота эта была необычная, ровная и плотная, без фонарей, без домов и без неба. Как будто квартиру вырезали из мира и оставили висеть в пустоте.

Из-под дивана мяукнули. Вася заглянул и увидел свернувшегося клубком Шрёдю.

— Ты-то откуда?

Шрёдя моргнул и ничего не ответил.

Вася сел на пол напротив мёртвой Двери и стал думать. Вот приедет Наташа домой, откроет дверь и позовёт его. Захочет сказать, что квартиру нашла, или не нашла, а Васи опять нет. Проверит спальню, кухню и балкон. Увидит его ботинки у двери, борсетку с документами и кошелёк. Всё есть, а Вася где-то заблудился, как и у той, другой Наташи. И кота нигде нет, только кактус будет стоять на подоконнике, голый, но упрямо, тупо живой. И Наташа, его Наташа польёт беднягу, а потом будет стоять и, наверное, плакать перед проклятой дверью всего в паре метров от Васи — но так далеко.

Шрёдя вылез из-под дивана и улёгся рядом, прижавшись тёплым боком к Васиной ноге.

Сколько они так просидели — Вася не знал. В квартире не было часов, а телефон остался в другом измерении. Всё вокруг стало размытым и серым, утратив смысл. Он вставал, садился, снова вставал, проверял дверь, ходил на кухню пить воду, возвращался, снова проверял дверь и садился снова. Время застыло, и лишь урчание лежащего рядом Шрёди помогало Васе оставаться на плаву и окончательно не потерять голову.

 

Однажды Дверь щёлкнула и открылась. В проёме стояла молодая девушка и испуганно рассматривала заполненный картинами зал и сидящего напротив неё мужчину. В руках она крепко сжимала венчик для взбивания теста.

Шрёдя поднял голову и посмотрел на гостью. Потом перевёл взгляд на Васю, потом снова на девушку и деловито мяукнул — давай, хозяин, чего ждёшь?

— Ну, здравствуй, — сказал Вася, поднимаясь с пола и потирая затёкшую спину. — Чаю хочешь?