Хозяйка дверей
Риелтор Римма Анатольевна была похожа на капибару. Не на дикую капибару, которая сидит в мутных водах Амазонки и философски смотрит на крокодилов, а на домашнюю, которая в ванне и с апельсином на голове. На ней была жилетка из искусственного меха, кожаная юбка-карандаш и старомодная чёрная шляпка, что только подчёркивало её животную сущность.
— Евроремонт, — сказала Римма Анатольевна, обводя рукой помещение. — Два года назад всё с нуля делали.
Вася посмотрел на обои цвета варёной сгущёнки, пузырившиеся в углу. Евро тут были разве что розетки, да и в тех от европейского был только криво приклеенный шильдик Legrand.
— А что со смесителем?
— А что с ним?
— А он капает. Вы не слышите? На кухне.
Оттуда доносилось мерное «кап-кап», которое для Васи звучало примерно как расстроенная гитара для музыканта.
— Пустяки, — Риелтор улыбнулась. — Прокладочку поменять.
— Прокладочку, — повторил Вася задумчиво.
Наташа стояла у подоконника и перечитывала договор аренды.
— Римма Анатольевна, — сказала она, не отрывая глаз от бумаги. — А почему бывшие хозяева так срочно уезжают?
— На Сахалин, — ответила Римма Анатольевна.
— Это ответ на вопрос «куда», а не «почему».
— Ну, не знаю, работа. Мужу предложили вахту. Рыбный промысел. Или нефть. Может, и рыба, и нефть, сейчас не вспомню. Вы таких цен в этом районе больше не найдёте, — переключилась она. — Тут садик рядом, школа, «Пятёрочка»...
— Нам пока садик не нужен, — заметил Вася.
— ...поликлиника, почта, остановка, церковь!
— И церковь.
— «Пятёрочка» — это, конечно, меняет всё, — добавила Наташа.
Она измерила комнату рулеткой и записала в блокнот «16,2м2», подчеркнув дважды, потому что в объявлении стояло «18м2». Мир для Наташи был надёжен ровно настолько, насколько его можно было измерить.
А потом Вася подошёл к межкомнатной двери между залом и спальней и остановился.
Надо сказать, эта дверь была не совсем обычной. На фоне остальных поделий из экошпона она выглядела тяжёлой и по-настоящему деревянной, да ещё и с фигурной латунной ручкой. Не просто дверь — Дверь! Вася провёл по ней ладонью: приятно на ощупь и тепло.
— Это что, морёный дуб?
— Наверное. Согласитесь, красота неимоверная? — сказала Римма Анатольевна и промокнула висок салфеткой.
Вася нажал на ручку. За дверью была спальня: широкое окно, новая тонкая батарея, паркет вместо линолеума — первое место, где действительно чувствовался дух евро. На подоконнике стоял пухлый кактус в горшке.
— Ваш цветок? — спросил Вася.
— Хозяйский, — сказала риелтор. — Забыли, наверное.
— Вот это я понимаю — забыли, а он размножился.
Из кактуса действительно торчали три отростка — Наташа потом скажет, что они называются «детки», нормальный ботанический термин, хотя звучит смешно. Кактусу тут явно нравилось.
— Видите, какая тут витальная атмосфера! — воскликнула Римма Анатольевна и захохотала — громко, добродушно и совсем по-капибарьи, покачиваясь всем телом.
— Норм, — сказал Вася.
— Надо обсудить детали, — сказала Наташа.
— Наташ. Ты видела цену? — шепнул он.
Наташа цену видела. Не так уж и мало, но заметно ниже рынка — ровно настолько, чтобы не отказываться, но и не расслабляться. Она ещё раз перечитала всё от первого пункта и до последней точки и не нашла ничего, к чему можно было бы придраться. Это по старой бухгалтерской привычке её насторожило: безупречных договоров не бывает, как и не бывает безупречных квартир за такие деньги. Но Вася уже изучал на кухне сломанный кран, и здесь действительно было уютно, поэтому она сказала:
— Ладно.
И они переехали
Для переезда потребовались один свободный день и мрачного вида газель, которой управлял человек по имени Арон. Вещей было немного: кровать, стол, четыре стула, коробки из «К&Б» с одеждой, с Наташиными книгами и всякой утварью. У Васи вместо книг был ящик с инструментами, тяжёлый, как гроб младенца, — он эту фразочку подцепил в каком-то фильме и каждый раз, поднимая тяжести, вспоминал именно её.
Арон помог всё дотащить, получил деньги, посчитал их не глядя, сказал: «Удачи, дорогие» и уехал. Вася с Наташей остались одни в квартире, которая была уже их, но ещё чуть-чуть чужая. Наташа это чувствовала и сразу же начала наводить суету, разбирая коробки и раскладывая вещи. Вася поначалу помогал, но вскоре обнаружил, что проголодался.
— Мож поедим?
— Давай.
Они заказали пиццу, а потом ели её, сидя на полу и запивая колой. Пицца была горячая, тесто толстое, сыр тянулся — всё прекрасно. Наташа подстелила под себя полотенце, потому что пол показался ей холодным, а потом подстелила и Васе, хотя он не просил. Пахло сыром и специями, и квартира стала чуть-чуть теплее.
— Нормальная хата, — сказал Вася.
— Угу, — кивнула Наташа.
— Завтра починю.
— Угу.
— Розетки ещё надо проверить
— Угу.
— Ты чего всё «угу» да «угу»?
— Цена, — сказала Наташа, жуя пиццу. — Чего-то меня это напрягает.
— Тебе не нравится, что дёшево?
— Мне не нравится, когда непонятно почему дёшево.
— Бывает, — сказал Вася. — Когда повезло.
— Тебе в жизни когда-нибудь везло?
Вася подумал и пожал плечами.
— Вот! — сказала Наташа и ткнула его в грудь пальцем. Она доела пиццу, аккуратно сплющила коробку и отправилась застилать кровать.
Кола сделала своё дело, и около полуночи Вася проснулся. Он прошлёпал босиком по холодному паркету, открыл дверь в зал и замер.
Днём рядом с Наташей зал казался простым, как картонная коробка, а сейчас коробка будто развернулась, кто-то переставил стены, и он никак не мог сообразить, где кухня, а где ванная. Прошла пара секунд, и всё встало на место, но у Васи остался какой-то очень неприятный осадок.
— Ёкарный бабай, — сказал он шёпотом.
***
На работе у Васи всё было нормально, если понятие «нормально» применимо к деятельности менеджера по логистике в фирме «ТрансРесурсПоставка», которая занималась всем подряд, от доставки щебня и песка до перевозки гуманитарных грузов. Вася работал там полтора года и до сих пор не мог внятно объяснить Наташе, чем именно занимается. «Оптимизирую логистические цепочки», — говорил он. «Какие конкретно?» — спрашивала жена. «Все!» — гордо отвечал Вася.
Дома он чинил всё подряд, благо, предыдущие квартиры давали для этого богатый материал, и ему это нравилось. Вася был из тех мужиков, которые на работе томятся, а дома, с ключом Бако в руке расцветают. Руки у него чувствовали трубы и провода, а голова разбиралась в логистических цепочках. Но между руками и головой существовал некоторый зазор, в который помещалась вся Васина тоска по жизни, где всё сразу нормально и не требует ремонта. Впрочем, это уже отдельный разговор.
За первый день отпуска он починил смеситель, проверил розетки и нацелился менять позорные, по его мнению, обои. Красивая Дверь между залом и спальней тоже стояла где-то в этой ремонтной очереди: ручка сидела в гнезде неплотно и немного болталась. Вася такое не любил — любая рукоять должна сидеть как влитая, иначе возрастание энтропии и, как следствие, тепловая смерть Вселенной и всё такое. Сегодня ручка, завтра дверь, а послезавтра жена уходит к человеку, у которого ручки не болтаются — так учил его отец. Самому ему это, впрочем, не помешало бросить семью и свалить в Калугу с какой-то Зиной, но Вася предпочитал наследовать от отца принципы, а не поступки.
Наташа была на смене. Вася выпил пива, расчехлил отвёртку и полез в механизм.
Механизм оказался странным. Не то чтобы незнакомым — Вася за свою любительско-сантехническую карьеру вскрывал и не такое — но логика была чудная. В разболтанном состоянии ручка работала как обычно: нажал, открыл и забыл. Но стоило чуть вдавить её в дверь, что-то щёлкало, ручка фиксировалась, и её можно было вращать по кругу, как вентиль — будто неведомый инженер проектировал не ручку, а кодовый замок. Механизм был явно избыточный, нелогичный, но красивый. Вася сообразил, что это не баг, а фича, выпил ещё пива, пощёлкал, покрутил и собрал обратно.
А потом — он потом не мог объяснить зачем, может, пиво, может, любопытство — снова вдавил и повернул ручку вверх. Она поддалась и ушла в полотно ещё глубже. Что-то опять щёлкнуло, и щелчок этот будто бы даже не в двери раздался, а у Васи в затылке. И дверь открылась сама.
За дверью была чужая спальня.
Первое, что приковывало взгляд — шерстяной узорчатый ковёр на стене. Под ним — массивная кровать из полированной фанеры, широкая как аэродром, и покрытая цветастым покрывалом с бахромой. Поверх лежали горкой три подушки, накрытые кружевной накидкой — Вася такое видел в деревне у бабушки и помнил главное правило: это не для спанья, это для красоты, и если тронешь — тебя убьют. Занавески цвета топлёного молока, стеклянная люстра с висюльками. Свет здесь был жёлтый и густой, как подсолнечное масло, протяни руку — увязнет. Пахло котлетами и нафталином.
Сердце у Васи колотилось так, как ни разу в жизни: ни когда делал Наташе предложение, ни когда увольнялся из аспирантуры. Он сжал покрепче в руке верную отвёртку и сделал шаг, потом ещё один — пол не провалился, глаза не разлепились ото сна, ничего не произошло. Комната была настоящей.
Вася провёл рукой по покрывалу, потрогал ковёр — тяжёлый, как раньше любили. На стенах обычные бумажные обои с цветочками.
Потом он обернулся и увидел другой зал.
Книжная стенка во всю стену, пухлый диван и скромно стоящий в углу сервант с хрусталём. На стене висела чёрно-белая фотография в деревянной рамке: мужчина в костюме, женщина в платье в горошек, и оба смотрят в камеру с ответственной торжественностью, присущей людям того поколения. Рядом висели здоровые деревянные часы с маятником.
Вася подошёл к серванту. Чутьё не обмануло: в откидном барном отделении за фужерами пряталась початая бутылка «Столичной». Он свинтил крышку и понюхал — и правда, водка! Вроде бы что ещё может быть в бутылке с надписью «Столичная», но Вася такие видел только у мужиков в гараже, и в них обычно хранили масло или керосин.
Вася взял стоящий рядом гранёный стакан, сполоснул дно и, чуть поколебавшись, опрокинул. Водка была холодная и жгучая, тотально прекрасная. И что самое главное, бесплатная.
— Твою ж мать! — выдохнул Вася.
Его накрыло тишиной, сквозь которую пробивалось только тиканье часов. Целая квартира — та же планировка, те же стены, но внутри совсем другая жизнь. Другая эпоха, другие люди, которых давно нет, а котлетами пахнет так, будто их только что пожарили. Закусить бы…
Вася прошёл на кухню, но котлет не обнаружил. Пришлось эвакуироваться. Он вернулся к Двери, зажмурился и проделал тот же фокус с ручкой — и оказался дома.
Но в его руках была бутылка «Столичной». Водка определённо существовала, она имела массу, температуру и градус. Более того, он её пил, и она подействовала. Интересно, подействует ли здесь? Вася прошёлся на кухню, извлёк из холодильника банку с огурцами и выпил по-человечески. Потом поставил бутылку под раковину, заполировал горло пивом — чтоб, когда вернётся ревизор, пивом от него и пахло.
Наташа застала его на диване с телефоном и невинным видом. Вася от природы был паршивым вруном: в такие моменты лицо у него делалось очень сосредоточенным и благородным, и Наташа это выражение за восемь лет выучила наизусть.
— Ты чего натворил?
— В смысле?
— Ты сейчас не видишь своё лицо.
— Какое лицо? Нормальное лицо.
— Васино лицо, когда Вася накосячил.
— Я кран починил и ещё много всего, — сказал Вася. — И, вообще, я в отпуске.
Наташа прошла на кухню, открыла кран и закрыла.
— Молодец. А это что? Отпускной бонус?
— Где?
— Бутылка водки за четыре рубля двенадцать копеек.
— А, — сказал Вася. — Я на «Авито» нашёл.
— Ты купил на «Авито» бутылку водки?
— Между прочим, коллекционный экземпляр.
— Я смотрю — коллекция твоя уже заканчивается, не успев начаться.
— А что мне на неё, смотреть, что ли? — возмутился Вася. — И, вообще, мне письмо на почту пришло, типа мы нашли подходящие вам товары.
Наташа улыбнулась и убрала бутылку в холодильник, потому что если в доме есть водка, то пусть стоит в холодильнике, а не под раковиной, как у алкашей. Вася понял, что пронесло — не потому, что Наташа поверила, а потому что решила пока не докапываться. «Пока» у Наташи могло длиться от часа до полугода, и предсказать момент раскопок было невозможно.
Вылазки за Дверь стали для Васи такой же рутиной, как скроллинг новостей в телефоне и вынос мусора. У него даже сложился свой ритуал: задержать дыхание, провернуть комбинацию и только потом уже выдыхать.
Экспериментальным путём он вычислил четыре положения ручки как четыре слоя реальности. Ручку вверх на 90° и нажать один раз — советская квартира семидесятых годов. Добра там было много, но Васю в первую очередь привлекали инструменты — тяжёлые, ГОСТовские, с клеймами и серийными номерами. Таких уже не делают.
Ручку вверх и быстро дважды нажать — квартира, которую Вася назвал «богатой». Тут пахло новой кожей и кофейными зёрнами, а свет из окон был голубоватый и ровный, как в дорогом магазине. Огромный диван, кофемашина, книжные полки с Пелевиным, Борхесом и Мураками, навороченная акустика и отдельный шкаф для пластинок. Холодильник стоял пустой, зато в баре было чем поживиться, включая дорогой виски «Дэлмор» с оленем, который Вася видел только в кино. Сколько бы Вася ни отпивал, на следующий день бутылка снова оказывалась полной и запечатанной, и эту радость омрачал факт, что со «Столичной» в самый первый день он явно поторопился. Не стоило её забирать — поэтому напитки Вася больше в свою квартиру не тащил, да и в целом пока не решил, как объяснять жене появление в доме дорогих вещей, поэтому прикарманил лишь зарядку для айфона и кружку с надписью «World’s Okayest Husband».
Ручку на 180° и нажать один раз — пустая квартира. Голые стены, бетонный пол, ни мебели, ни обоев, лишь торчащие из стен провода. Полная свобода действий, чистый лист, но абсолютно нечем дышать и нечем поживиться. Единственной находкой здесь был кусок мела, который в первый свой визит сюда Вася поднял и хотел написать кое-что на стене, но передумал.
Четвёртый слой открывался, если повернуть ручку на 120° и нажать один раз. Эта квартира была обставлена по образцу советской, но мебель была накрыта простынями, и всё покрывал слой пыли. На кухонном столе стояла тарелка с едой, давно превратившаяся в серо-зелёную скульптуру, а в ванной тонкой струйкой текла вода. Вася машинально потянулся закрыть, но остановился. Кто-то здесь жил, встал и вышел, не доев, не закрыв воду, а, может, и не вышел, а выбежал. Место выглядело брошенным и жутковатым.
Наташа видела, что в доме прибывает барахла. Что-то Васе удалось выдать за старьё со старой квартиры, а инструменты она списала на Васину манию — тот и раньше таскал всякое с барахолок и из гаражей друзей. Кружку с принтом Наташа сочла идиотской, но она хорошо держала тепло, и из неё было приятно пить чай. Вопросы начались на мельхиоровой вилке с вензелем, выглядевшей так, будто её украли из музея.
— Откуда это?
— Наташ, это мельхиор.
— Я вижу. Какую ты на этот раз помойку обчистил?
— Не помойку, а барахолку, — обиделся Вася.
— Барахолка, «Авито», у пацанов купил, — перечислила Наташа. — Вася, я понимаю, что ты тратишь деньги на ерунду, но хотя бы признавайся в этом.
— Да я почти не трачу.
— Ну и хорошо.
Пока семейный бюджет не страдал, Наташу всё устраивало. Страдал пока только Василий — от безделья.
***
В среду Вася приволок кота.
Он открыл Дверь в богатый слой, привычно направился к бару и чуть не споткнулся. На кухне под столом сидел кот. Рыжий, пушистый и наглый, с мордой, которая выражала одновременно презрение ко всему живому и готовность сожрать всё, что угодно. Кот посмотрел на Васю, мяукнул и пошёл к нему, задрав хвост.
Вася любил котов, но Наташа была против из-за аллергии. Никакой аллергии у неё, конечно, не было, но она считала, что может появиться, и разубедить её было невозможно. Кот же тёрся об Васины ноги и урчал, как трансформаторная будка. Вася поднял его — и тот сразу расплылся на руках, продолжая урчать.
— Дурак ты, — сказал Вася коту. — Пойдём, рискнём.
Он вынес кота через Дверь. Кот спрыгнул, довольно муркнул и уверенно двинулся на кухню, где получил сосиску.
Когда Наташа вернулась с работы, кот сидел на подоконнике рядом с кактусом и вылизывал шерсть.
— Это что, — сказала она.
— Кот.
— Я вижу, что кот. Откуда?
— Извини. Не смог ему противостоять. Сидел на улице и помирал от холода и голода.
Упитанный кошак посмотрел на Наташу и мяукнул.
— Как назовём? — спросила Наташа, по лицу которой было видно, что война проиграна.
— Шрёдингер, — сказал Вася.
Наташа посмотрела на него так, как будто тот заговорил по-японски.
— Кот Шрёдингера, — пояснил Вася. — Культовый концепт. Это кот, который одновременно и есть, и нет. Как этот — пять минут назад его не было, а теперь — есть. Квантовая физика, Натуль.
Наташа прищурилась.
— Шрёдингер? А когда он нассыт на ковёр, ты ему что скажешь — «Герр Шрёдингер, фу»? Язык сломаешь раньше, чем он поймёт.
— Ничего, сократим. Будет Шрёдя. Или Диня. В зависимости от состояния — сытый или голодный.
— Ладно, — сказала Наташа. — Кот остаётся. Ты — под вопросом.
Шрёдя оказался котом с характером. Жрал за троих, спал на чистом белье, и носился по квартире в четыре утра как рыжий котокалипсис. Но у него была странность: он опасался Двери. Если Вася открывал Дверь обычным способом, кот с опаской, но проходил в спальню. Но стоило раз повернуть ручку вверх, Шрёдя вздыбил шерсть, зашипел и забился до конца дня под диван. Любой нормальный человек задумался бы, почему живое существо с рефлексами, отточенными за миллионы лет эволюции, в ужасе бежит от Двери, но Вася не задумался. На время вылазок он стал закрывать кота на кухне.
К середине марта квартира стала напоминать музей случайных вещей. Советские инструменты соседствовали с китайскими, винтажные ножи и вилки — с ложками из «Икеи», и Вася уже сам путал, что откуда принёс и какую историю рассказал. Кот Шрёдя спал на кофте «Динамо» из советского слоя, которой Наташа укрывала ноги, когда смотрела телевизор.
Наташа к Васиной клептомании относилась снисходительно. Она была из тех людей, которые не ломают систему, пока система работает. А система работала: Вася приходил с работы, приносил продукты, занимался ремонтом, не скандалил, не гулял и почти не пил. Да и вещи были полезные. И кот.
Правда, кое-что стало пропадать. Сначала исчезла Васина любимая крестовая отвёртка. Он облазил все шкафы и ящики, заглянул под диван и под кровать — нигде нет. Потом потерялась катушка изоленты, а через неделю куда-то делся набор ключей-шестигранников, которые Васе подарили на работе, и которые он даже не успел распаковать. Наташа списывала всё на его рассеянность, и Вася от этого злился, потому что инструмент не терял никогда — это было делом принципа, почти религией. Сам же он подозревал кота, потому что Шрёдя всё, что плохо лежало, скидывал на пол и закатывал куда-нибудь, а то, что лежало хорошо — тоже скидывал, просто с большим усилием.
В конце концов Вася успокоился и решил, что это нормально. Закон сохранения: если где-то прибыло, значит, где-то убыло. Но решил на всякий случай проколоть курс витаминов группы В.
И вроде всё устаканилось, но однажды система дала сбой.
В субботу Наташа вернулась пораньше — в офисе прорвало трубу, и всех отпустили домой. Специально для мужа она несла шутку про размытый бюджет, но Вася куда-то пропал.
Его обувь стояла у двери, на вешалке висела куртка, но самого Васи нигде не было видно. Только Шрёдя сидел под диваном и косился на закрытую Дверь.
Наташа обошла спальню, ванную, кухню, балкон. Пусто. Мужа в квартире не было, а его обувь — была.
Тогда она пошла по соседям — вдруг Васе что-то понадобилось, или, наоборот, понадобился он. Но соседи ни с их этажа, ни с верхнего Васи не видели. Зато его увидела она, когда вернулась: Вася сидел на диване как ни в чём не бывало и листал книгу.
— О, — сказал Вася. — Ты рано.
— Трубу прорвало, — сказала Наташа. — Ты где был?
— В магазин ходил, — сказал Вася, не отрывая глаз от книги. — За хлебом.
— Без куртки и в носках?
— В шлёпанцах, — примирительно буркнул он. — Тут «Пятёрочка» в торце, чего одеваться-то. Март же, а не январь.
— И где хлеб?
— Не завезли, наверное. Суббота…
Наташа посмотрела на книгу. «Пиранези» Сюзанны Кларк.
— А это откуда?
— С полки, — сказал Вася. — Стояла во втором ряду, за справочниками.
— Вася. У нас нет «Пиранези».
— Ты у нас по книжкам, тебе виднее.
— Именно. Я знаю каждую книгу в этом доме, потому что я их расставляла.
— Может, от предыдущих хозяев осталась? Валялась, а ты её поставила.
— Мы живём тут три месяца, и все три месяца я регулярно протираю пыль на этих полках. Не было никакого «Пиранези».
Вася пожал плечами с лицом человека, который твёрдо решил не сдаваться.
— Ну, значит, я купил и забыл. Бывает.
— Ты купил книгу и забыл.
— Я физик, Наташ. Мы рассеянные.
— Ты бывший физик, Вася. И нынешний логист. А рассеянный логист — это вообще не смешно.
Наташа открыла книгу. На форзаце было написано шариковой ручкой, аккуратным женским почерком: «Валентину от Алисы. Чтобы не заблудился. 12.02.2021».
— Кто такая Алиса?
— Понятия не имею, — сказал Вася, и это была чистая правда. — Но книга-то здесь, значит, не помогло…
— Опять с барахолки?
— С развала.
Наташа положила книгу на полку, погладила Шрёдю и ушла на кухню. Вася слышал, как она включила воду, поставила кастрюлю, и через минуту до него донеслось негромкое: «Господи, чтобы не заблудился…»
Он подумал, что пора бы завязывать. Но не сейчас — в богатой квартире был замечен набор ножей «Цептер», а Наташа жаловалась, что их старые ножи плохо режут. Вася вообще заметил за собой, что у каждого похода за Дверь теперь есть причина, и причина всегда благородная, и всегда для кого-то другого, и это успокаивало.
***
Ножи он забрал, но до дома не донёс, потому что нашёл новую квартиру.
К тому времени Вася привык, что за Дверью четыре квартиры, каждая со своим характером. Он воспринимал их как кладовки, странные, но безобидные.
Рано утром в субботу, пока Наташа спала, Вася планировал заскочить в пустую квартиру и простучать стены. Эта идея пришла к нему во сне и была достаточно дурацкой, чтобы оказаться гениальной. Он повернул ручку на 180°, но спросонья сделал это в другую сторону, и попал в новый слой.
За дверью была спальня, почти как у них. Вася уже решил, что ничего не произошло, но Наташи в кровати не было, а когда обернулся, увидел мольберт.
Он стоял у окна — деревянный и настолько заляпанный краской, что сам выглядел как произведение искусства — и не худшее в этой квартире. Стены были увешаны абстрактными картинами: коридор, загибающийся сам в себя, как лента Мёбиуса, белый кролик с человеческими глазами, пустой холст с крошечной красной кляксой в углу — присмотревшись, Вася разглядел петуха. Остальные картины он рассматривать не стал, потому что уже начинало рябить в глазах и хотелось есть.
Пахло масляной краской и скипидаром, а откуда-то из кухни ещё и цитрусовыми. Вася пошёл на запах, как кот на валерьянку, и обнаружил женщину.
Она сидела на табурете и чистила апельсин, закинув ногу на ногу, босая, в коротких шортах и безразмерной белой футболке с принтом Чебурашки — единственной не заляпанной краской вещи в квартире. Рядом на столе дымился чай в симпатичной зелёненькой кружке.
На вид женщина была чуть старше Наташи, но этот возраст ей шёл. Тёмные волосы, заколотые карандашом, тёмные глаза, мазок жёлтой краски на щеке и пальцы в таких же разноцветных пятнах. Худая, угловатая, с острыми ключицами, которые торчали из-под майки как начало двух сложенных крыльев.
— Ну, здравствуй, — сказала она.
— Э, — сказал Вася. — Здравствуйте. Это не я, это Дверь.
— Я знаю. Хочешь чаю?
Вася пытался сообразить, что делать. Бежать — глупо. Извиняться — а за что? Он не ломал замок, не лез в окно, он повернул ручку в своей квартире, всё по документам, а что за ней оказалась чужая женщина с апельсином и чаем — ну, так сложилось.
— Буду.
Женщина встала и подвинула ему свою чашку, а сама пошла к чайнику.
— Я Вася, — сказал он, дуя на пар. Запах был немного горьковатый, но приятный.
— Полынь, чабрец и немного зверобоя, — пояснила женщина. — Открывает каналы восприятия.
— Какие такие каналы?
— Никакие. Я шучу, просто вкусно, пей.
Они сидели и молчали, и это было странно: Вася не умел молчать с незнакомцами, его всегда тянуло заполнить паузу, рассказать анекдот, какую-нибудь байку с работы. С Наташей комфортное молчание далось им года через три, а тут — с первой секунды, как будто кто-то выключил в нём тревогу и сомнения.
Женщина одной рукой держала чашку, другой, не глядя, что-то чиркала на планшете. Вася скосил глаза: она рисовала дверной проём, перед которым штрихами был намечен мужской силуэт.
— Я вообще-то за ножами шёл, — пояснил Вася. — А тебя как зовут?
— Нора.
— Красивое имя.
— Мама любила Ибсена. Нора, которая живёт в кукольном домике.
Вася считал себя человеком умным, но с творчеством Ибсена знаком не был, поэтому убедительно кивнул и глотком допил свой чай.
Потом он ещё немного поёрзал на табуретке, наблюдая за тем, как Нора рисует, и встал.
— Мне пора.
— Пока, — сказала Нора. — И захвати, пожалуйста, в следующий раз сахар.
Он вернулся в свою спальню и закрыл Дверь. Наташа всё ещё спала, завернувшись в одеяло как в кокон. Шрёдя лежал в ногах с выражением «я всё видел, но ты меня кормишь, так что договоримся».
Вася разделся и нырнул под одеяло, обняв жену. Наташа пробормотала что-то и повернулась к нему, а у него из головы всё не шли картины и странная женщина, у которой был чай, но не было сахара.
***
Он вернулся через два дня. Потом через день. Потом стал заходить при каждом удобном случае.
Наташа работала бухгалтером на хлебозаводе, а хлебозавод пахал в три смены — и бухгалтерия тоже. Директор, по её выражению, «оптимизировал налогообложение», и кто-то должна была круглосуточно следить, чтобы эта оптимизация не вылезла наружу. Наташа работала на «чистом» участке и в подробности не вникала — бухгалтер, задающий в такой ситуации вопросы, становится бывшим бухгалтером, а бывшей Наташа становиться не планировала.
В её вечерние смены Вася был предоставлен самому себе — считалось, что он что-нибудь чинит, смотрит футбол или роется на барахолках. Так было ещё недавно, но теперь он приходил с работы, кормил кота и открывал Дверь.
Чаепития переместились из тесной кухни в зал. Нора постоянно рисовала, обычно на холсте или в альбоме, и в какой-то момент Вася понял, что не видел её ни разу без кисти или карандаша. Один раз она даже начала малевать прямо на обоях, пока Вася её не остановил, но в целом привык он к этому настолько, что уже сам подумывал начать что-то рисовать.
Рисунки у Норы были странные, она явно любила архитектуру — двери, коридоры, комнаты без потолка или без пола, лестницы, ведущие в никуда. Картин на стенах прибавлялось, и с появлением Васи они всё больше тяготели к биопанку. Чьи-то руки на столе, покрытые чешуёй, пустое кресло, заражённое какой-то плесенью и тому подобные страсти. На одной картине был мужской затылок, и волосы на затылке вились точно так же, как у Васи, но он решил, что это совпадение, потому что таких затылков в стране миллион.
Говорила она тоже странно, мешая бытовое со всякой дичью. «Вася, выключи, пожалуйста, чайник, кстати, почему ты сегодня с такой тяжёлой аурой?» Поначалу он терялся, но потом привык, что на такое можно ответить что угодно, и она лишь кивнёт. Постепенно он втянулся и стал вникать, потому что некоторые её замечания, при всей их дури, попадали точно. Правда, бывало и наоборот: она трижды утоняла, как зовут его кота, а однажды попросила объяснить, что такое «вибра», будто никогда не держала в руках телефон. Рассказывала она мало, больше спрашивала, а Вася, наоборот, бесконечно говорил и удивлялся тому, сколько, оказывается, накопилось.
Говорил про работу, которая вроде нравится, но убивает нервы. Про научную карьеру, которую он променял на офис. Про руки, которые умеют, и голову, которая не знает, куда это деть. Про Наташу он рассказывал осторожно, вскользь: что она хорошая, но рядом с хорошей женщиной иногда чувствуешь себя плохим мужиком, потому что у неё всё правильно, а у тебя сплошной бардак.
Нора слушала, кивала и рисовала.
— Тебе нужно место, где твой хаос — это и есть порядок, — сказала она однажды. — Знаешь, как в живописи, одному мазня, а другому — экспрессионизм.
Вася ловил себя на том, что ему нравится не его хаос, а её. Всё в краске, всё странно и ни черта не понятно, но здесь ему не надо было врать, придумывать отмазки и что-то оптимизировать. Здесь можно было гонять чаи, болтать и смотреть, как чужая женщина рисует двери, ведущие к другим дверям, и это было абсолютно нормально.
Он стал таскать всякие мелочи — то пачку хорошего чая, то печенье, то сахар. Однажды он подарил ей набор пастельных мелков — увидел в «Офисмаге» и не смог пройти мимо. Чай Нора принимала, мелки тем более, а вот печенье так и лежало на тарелке нетронутым несколько дней, так что питался им только Вася. Он вообще ни разу не видел, чтоб она что-то ела, кроме апельсинов, а Нора отшучивалась, что блюдёт фигуру. Вася смотрел на её худые запястья и впалый живот и думал, что блюсти там уже особо нечего. Наташа, которая вечно жаловалась на бока и сидела на каких-то диетах, была кругленькой и аппетитной, её было за что пожмякать. У Норы же — одни углы и впадины, и он не мог понять, почему его тянет к женщине, в которой столько острого и пустого.
Наташа замечала, что Вася стал тише. Раньше он за ужином рассказывал про своего коллегу Гену, про тупого начальника, про ливень, из-за которого логистическая цепочка превратилась в логистическую кучу. Теперь же — максимум разговоры о погоде. Он ел, говорил «спасибо» и тащил тело к телеку.
Шрёдя в такие моменты устраивался на другом конце дивана и пялился на него. Наташа говорила: «Кот на тебя обиделся», а Вася отшучивался, что это квантовое состояние — кот одновременно обижен и нет.
В субботу Наташа приготовила борщ — наваристый, с косточкой, тот самый, который Вася когда-то назвал «единственной причиной не эмигрировать». Она накрыла стол, достала хлеб, нарезала зелень и крикнула мужа. Квартиру окутал запах укропа, лаврушки и горячего мяса, но Вася не пришёл и даже не откликнулся. Она позвала ещё раз, громче. Тишина.
Минут через десять Вася объявился на кухне, когда его тарелка уже начала остывать.
— Ты где был? — спросила Наташа.
— Задремал. Прости, Натуль.
Вася ел и хвалил, но она видела, что он хвалит на автомате, как хвалят еду в гостях из вежливости. Борщ для него уже не был «единственной причиной» — он стал просто борщом.
— Что с тобой? — спросила Наташа
— А? — Вася оторвался от тарелки. — Да, Натуль.
— Что «да»? Ты другой какой-то стал.
— В смысле?
— В прямом. Ты ешь, спишь, но не обращаешь на меня внимания. Ты нифига не «World's Okayest Husband».
Вася посмотрел на надпись и подумал, что кружку он утащил из богатого слоя, и написанно вроде бы про него, а теперь из неё пьёт жена, и в этом есть что-то неправильное, хотя он не мог сформулировать, что.
— Я просто устаю, — сказал Вася. — На работе жопа.
— Какая жопа? Ты мне только что сказал, что у вас сервер третий день лежит, и всё встало.
— Ну, вот от этого и устал.
Наташа ничего больше не сказала. Она встала, помыла посуду и погладила Шрёдю. Кот замурлыкал и перевернулся на спину, а Наташа ещё немного его погладила и ушла в ванную.
Вася подождал, пока зашумит вода, подошёл к Двери и тихо повернул ручку.
***
В какой-то момент Наташа заметила, что разболелся кактус. Она поливала его строго раз в неделю, прочитав, что суккуленты не любят избытка воды, и внесла полив в расписание наряду с платежами по коммуналке. Кактус всегда был пухлый и зелёный, но теперь выглядел неважно: побледнел и будто ужался, а одна из деток отвалилась и лежала на подоконнике.
Полив был три дня назад, но Наташа на всякий случай полила кактус снова — и вода ушла мгновенно, как в воронку.
Тогда она переставила горшок на кухонный подоконник, где было больше света, и решила на выходных купить грунт. Сентиментальной она не была, но кактус жил тут до них (Вася саркастично замечал, что ещё и их переживёт), и бросить его казалось неправильным.
А ещё в квартире появился запах.
Пахло краской, причём не обычной водоэмульсионкой, от которой и запаха-то нет, а какой-то прямо-таки масляной, густой. Как в музее, только в музеях этот запах еле уловим, а тут он поселился в квартире, как незваный гость, и уходить не собирался.
Вася отмахивался по своему обыкновению и говорил, что кто-то делает ремонт. Наташа же обошла несколько этажей, опросила ближайших соседей и пришла к выводу, что ремонта не было нигде, а пахло у них.
В понедельник, когда терпение лопнуло, и пока Вася был на работе, она решила устроить генеральную уборку.
Она перемыла всё, что можно было перемыть, и передвинула всё, что можно было передвинуть. К трём часам дня квартира блестела и пахла хлоркой, и даже стены, казалось, стояли ровнее — как будто Наташа своим усердием вернула каждой вещи её законное место, а заодно и вес. Но что-то мимолётное всё ещё витало в воздухе. Наташа стояла посреди зала, уставшая, в резиновых перчатках и с тряпкой в руке, и принюхивалась.
Взгляд её упал на Дверь. Вот что она ещё не протирала — Вася с первых дней проявлял к этой двери неожиданную заботу, видать, чувствовал родственную скрипучую душу. Он запрещал жене протирать с неё пыль влажной тряпкой и втирал что-то про пористую структуру и деградацию на молекулярном уровне. Наташа слушалась, но сегодня была генеральная уборка, а генеральная уборка исключений не знает. Наташа как следует выжала тряпку, подошла и принюхалась.
Пахло здесь ощутимо сильнее. Казалось, запах шёл прямо из-за двери, но в спальне запах исчезал. Наташа списала это на химию, которую она полдня нюхала, но для порядка решила всё протереть. Она упёрлась тряпкой в основание ручки, нажала, чтобы вычистить грязь из-под накладки, — и ручка заскрежетала, как будто сопротивлялась, но Наташа была не из тех, кого можно остановить скрежетом, и дожала. Ручка нехотя провалилась внутрь, а потом пошла вверх, как заржавевший вентиль.
Дверь приоткрылась. За ней была комната с ковром на стене и люстрой с висюльками.
Когда Вася вернулся с работы, Наташа ждала его за кухонным столом, и её лицо выражало то самое бухгалтерское спокойствие, за которым Вася научился видеть землетрясение.
— Садись, — сказала Наташа.
— Что случилось?
— Садись.
Вася сел.
— Я мыла дверь, — сказала Наташа. — И что-то произошло.
У Васи пересохло во рту.
— Ты знал, и ты туда ходишь. Вилки оттуда припёр! И кофту! И всё остальное.
Врать было бессмысленно.
— Давно?
— Почти с самого начала, — сказал Вася.
— Вася, блин...
— Наташ, я...
— Три месяца ты лазишь в какую-то чужую параллельную квартиру, таскаешь оттуда всё подряд, а мне врёшь. И я даже не знаю, что обиднее.
Шрёдя запрыгнул к ней на колени и уселся с видом прокурора.
— И сколько этих квартир?
— Ещё одна есть, — сказал Вася. — Побогаче и посовременнее. Книжка оттуда была. И пустая есть, только бетон и стены. Туда я не хожу.
Наташа не кричала, не плакала, не швыряла тарелки — она кивала, как кивает аудитор, когда нарушения подтверждаются одно за другим и общая картина преступления становится предельно ясной.
Они сидели за маленьким столом друг напротив друга, как сидели каждый вечер, и Васины колени всегда упирались в Наташины. Иногда это раздражало, но было для Васи важным признаком уюта и близости. Сейчас он шевелил коленками и никак не мог нащупать её ног, будто стол стал сильно шире.
— Я больше туда не полезу, — сказал Вася.
— Полезешь, — сказала Наташа. — Сначала вернёшь все вещи, которые взял. Все — это значит все.
Шрёдя определённо вещью не был, и, когда Вася покосился на него, ответил ему взглядом, в котором ясно читалось: ты это заварил, ты с этим и разбирайся, а я тут родился, тут и умру. Но кота Вася возвращать и так не собирался.
Наташа смотрела на него, и Вася увидел на её лице что-то, чего не видел за восемь лет брака. Не злость, не обиду, а страх. Наташа, которая в одиночку ходила к начальнику налоговой, а по вечерам носила с собой электрошокер, которая в любой ситуации знала, что делать, — боялась.
— Солнце, прости, — сказал Вася. — Я всё сделаю.
Наташа посмотрела на него, подумала и сказала:
— Пойдём погуляем?
— Куда?
— Да просто на улицу.
Вася посмотрел на часы.
— Натуль, десять вечера.
— И что? Мы сто лет не гуляли. Раньше ходили по набережной, помнишь? Пойдём.
Она направилась в прихожую, а Вася поплёлся следом.
— Натуль, я устал сегодня. Давай завтра?
Наташа вздохнула, чуть помедлила, а потом обняла его — коротко, но крепко, как обнимают перед дальней дорогой. От неё пахло цветочным мылом, и Васю на пару секунд прибило к полу, словно жена весила не пятьдесят пять кило, а столько, сколько весит вся их квартира со стенами, дверями (включая ту самую) и котом. Потом она разжала руки и ушла в ванную. Зашумела вода.
Он постучал.
— Всё нормально, — крикнула Наташа. — Иди, отдыхай.
Где-то в другой квартире Нора рисовала очередную квартиру, но вдруг опустила кисть. И улыбнулась холсту.
***
Вася всё вернул и продержался шесть долгих дней.
На седьмой Наташа уехала на курсы повышения квалификации — изучать бухгалтерский учёт в условиях новой налоговой реформы. Она не хотела ехать, Вася видел это, но она всегда делала то, что должна, а не то, что хочется, — и в этом была вся Наташа. Она стояла в коридоре со спортивной сумкой и смотрела на мужа так, как смотрят на ребёнка, оставляя его в комнате со свежепоклеенными обоями и упаковкой фломастеров.
— Я позвоню вечером, — сказала Наташа.
— Звони, Натуль. Всё будет хорошо.
— Не забывай про Шрёдю.
— Накормлю. Налью ему воды. Господи, Натуль, всё будет хорошо.
Входная дверь закрылась, и Вася вернулся в зал. Шрёдя сидел на диване с выражением «мы оба знаем, что сейчас будет». Он погладил кота, включил телевизор, посмотрел новости. Потом переключил на спорт, посмотрел пять минут, не понял кто с кем играет и выключил. Достал телефон, поскроллил, положил. Шрёдя фыркнул.
Вася подошёл к Двери и уткнулся в неё лбом. Раньше Дверь казалась забавной странностью, он открывал её из любопытства, как коробку с подарками. А сейчас он просто не мог её не открыть. Дверь ждала Васю, а за ней было тихо и спокойно, и там не нужно ни за кого волноваться, что-то обещать и доводить до слёз своими вечными косяками.
Он повернул ручку — та скользнула так мягко, словно механизм как следует смазали его враньём.
В зале у Норы появилось кресло, хоть и продавленное, но удобное. Она поставила его рядом с мольбертом и, собственно, там и встретила Васю, с карандашом в руке и лежащим на коленях альбомом.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, улыбаясь.
— Я обещал жене, — признался Вася и сел на диван. — Что не приду.
— Но пришёл.
— Но пришёл…
Нора отложила альбом и пошла ставить чайник. Вася глянул на её рисунок: тоже кресло, а в нём — мужчина, вместо лица у которого дверная ручка. Он смотрел на этого странного мужика и думал о том, что вот есть Наташа, которая уехала на курсы и волнуется за него, и есть Нора, которая никуда не ездит и рисует людей с дверными ручками вместо лиц, и между этими двумя женщинами стоит дверь из морёного дуба, а он, Василий, сидит явно на неправильной стороне этой двери, и осознаёт это. Но всё равно сидит.
Чай привычно пах травами. За окном было темно, хотя часы показывали три дня.
— Давно ты тут живёшь? — спросил Вася.
— Давно.
— Сколько?
Она немного подумала и ответила:
— Не знаю. Тут время другое. Иногда кажется — полгода, год. Иногда — что лет десять.
— А до этого? Где ты жила?
— Здесь же. В этой квартире. Только в другой.
Вася поставил чашку.
— В смысле — в другой? Ты что, тоже нашла Дверь?
Нора посмотрела на него — и на дне этого взгляда была такая спрессованная усталость, что Вася удивился, как не замечал её раньше.
— Может быть, — сказала Нора.
— А что случилось?
— Ничего не случилось. Пей чай.
— Нора.
— Вася, — сказала она мягко. — Не надо.
Он не стал настаивать. Они посидели ещё, Нора рисовала, и рассказывала, что раньше рисовала людей, а теперь всё больше неживые пространства. «Люди приходят и уходят, — сказала она. — А стены и двери есть всегда. Они — единственное, что настоящее». Вася слушал, и ему было странно хорошо, но это «хорошо» было отравлено, и он знал это, и пил его, как ту водку из прошлого — холодную, чистую и неопровержимую.
Наташа позвонила в девять. То есть, это Вася думал, что в девять, как обычно, а когда услышал звонок и посмотрел на экран, там было 23:47 и четыре пропущенных.
— Ну что, как ты там?
— Нормально. Провёл инвентаризацию холодильника.
— И как?
— Требует пополнения, работаю над этим.
— Вась, я тебе несколько раз звонила.
— У меня телефон на беззвучном был, Натуль, я не слышал. Говорю ж, за продуктами ходил. Всё хорошо. Я дома, Шрёдя накормлен.
— Твой голос, — сказала Наташа.
— Какой голос?
— Васин голос, когда Вася врёт.
Повисла пауза.
— Ладно, — сказала Наташа. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи. Люблю тебя!
Она повесила трубку. Вася вырубил телек и лежал в темноте, слушая, как тикают часы, которых в их квартире не было. Они тикали тихо, на границе восприятия, и Вася понимал, что звук доносится из ближайшего слоя. Сначала запахи, потом звуки. Раньше такого не было. Раньше слои не просачивались друг в друга. Или просачивались, но он не замечал.
Вася включил свет, взял бумагу, карандаш и стал рисовать. Ручка на девяносто, ручка на сто восемьдесят… Шесть комбинаций. Шесть квартир. Шесть версий одного пространства.
Что если поворот ручки — это вращение квартиры в двух измерениях, а нажатие — провал в третье, на слой ниже? Чушь получается, квартиры накладываются одна на другую. А если поворот — это как раз провал, а нажатие следует рассматривать в четвёртом измерении? Вася нарисовал тессеракт, схематично отметил в нём шесть одинаковых квартир, сделал развёртку, и перед его взглядом предстала красивая фигура с единственной лишней деталью — его собственной квартирой. Тогда он исключил её, перерисовал — и пазл сложился.
Вася застыл в ужасе, глядя на получившуюся развёртку. Там, в глубине пространства были ещё две квартиры, и теперь он знал, как в них попасть.
Он вломился к Норе посреди ночи с охапкой бумажек. Та спала с включенной лампой прямо на полу, на ватмане большого формата, среди тюбиков и кистей. Её босые ступни выскользнули из тапочек, волосы разметались, а за ухом торчала кисточка, из-за которой по виску расплывалось большое зелёное пятно. Ночнушка задралась, обнажив бледный живот и рёбра. Вася встал над ней, размышляя, что делать, но она не дала ему додумать и открыла глаза. Зрачки у Норы были огромные, чёрные, и на секунду Васе показалось, что в них нет дна.
— Чаю? — сонно сказала она, не вставая.
— Не до чая, смотри.
Он разложил перед ней на полу свои выкладки и стал объяснять свою логику, как объяснял это много лет назад таким же сонным студентам.
— Ты понимаешь, что это значит? Если я прав — а я прав, потому что математика не врёт, — там есть ещё две квартиры, в которые никто не заходил.
Нора смотрела на развёртку, и Вася ждал, что она скажет что-нибудь своё странное, про потоки энергии или третий глаз. Но она изучила его рисунки и сказала:
— Не ходи туда.
— Почему?
— Потому же, почему ты не ходишь по стенам или по потолку.
— Нора, это метафора или ты реально что-то знаешь?
Она зевнула и ткнула его кулаком в грудь.
— Я не знаю, как тебе это нормально объяснить. Представь, что до этого ты ходил в музей. А сейчас сам рискуешь стать экспонатом.
Вася хотел пошутить про то, что у неё самой квартира как музей, а она в нём экспонат, но решил, что это прозвучит грубо. Нора смотрела на него и выглядела предельно серьёзно.
— Я не могу тебя заставить пообещать, что ты туда не пойдёшь. Но всё же…
— Да толку от обещаний. Я и жене обещал не лазить за Дверь…
Вася собрал бумажки и встал.
— Я просто посмотрю.
— Я тебя предупредила, — сказала Нора и легла обратно на свой холст, а Вася нажал ручку Двери и подумал, что надо бы купить ей нормальный плед, а потом понял, что думает это не потому, что ему её жалко, а чтобы уйти от мыслей о незнакомых квартирах внутри тессеракта.
***
Наташа приехала с курсов уставшая, но с коробкой самодельного зефира от своей коллеги.
— Как оно? — спросил Вася.
— Налоговая реформа — дерьмо. Вкусняшку хочешь?
Они сидели на кухне и ели мягкий, липнущий к пальцам зефир. Наташа рассказывала про какие-то законопроекты, про Людмилу Петровну, которая помимо зефира производила непрерывный поток информации о своих внуках, и про гостиницу, в которой не работал душ, зато в прикроватной тумбочке лежала Библия — как будто одно компенсирует другое.
Вася слушал и улыбался, и это было почти как раньше, до всей этой истории с дверями и ручками. Но «почти» — это не «совсем», и Наташа это чувствовала: её глаза время от времени останавливались на нём чуть дольше, чем нужно, как будто она проверяла — тут ли он, весь ли?
Перед сном Наташа зашла в спальню и остановилась у подоконника. Бедняга-кактус потерял вторую детку и выглядел совсем плохо. Она просила Васю полить его хоть раз, но Вася, судя по всему, и эту простую задачу прошляпил.
Ночью, когда Наташа заснула, Вася пошёл к Двери, чтобы проверить одну из двух новых комбинаций. Ручка поддалась, и дверь открылась.
Внутри была их квартира, но в таком состоянии, словно в ней обитал панковский сквот. В раковине стояла гора посуды, и горой это можно было назвать без преувеличения, на столе и на полу валялись бутылки и пустые банки из-под пива. На холодильнике раскрытая коробка от пиццы с недоеденным, покрытым плесенью куском соседствовала с переполненной пепельницей.
В зале на диване лежало скомканное одеяло, а в спальне на кровати был только голый, покрытый сомнительными пятнами матрас. На подоконнике стоял набитый окурками цветочный горшок.
Посреди этой разрухи на стене, в углу как икона, в рамке с треснувшим стеклом висела их с Наташей свадебная фотография, которая в реальности Васи пряталась в альбоме.
Квартира воняла одиноким мужиком, и Вася знал этот запах. Он почти так же жил до Наташи.
Вася открыл шкаф. Внутри была его одежда — та же куртка, те же джинсы, только несвежие и мятые. На полке лежала скомканная футболка, в которой он спал дома, но от неё стоял такой амбре, что Васю чуть не вывернуло. Но интересовала его коробка из-под сапог, где хранились документы. Так, свидетельство о браке — понятно. Свидетельство о разводе — что за дичь, датой от 2023 года. Хотя, подумал Вася, я б с таким засранцем тоже развёлся. А потом он достал ещё один документ, от которого просто сел на пол.
Свидетельство о смерти. Левашова (Правдина) Наталья Сергеевна, август 2024.
Бумага была настоящая — гербовая, с печатью. Он положил документы обратно и выбежал из нехорошей квартиры, чуть не хлопнув Дверью. Залез под одеяло к тёплой и настоящей Наташе, прижался, уткнулся носом ей в плечо, не пытаясь сдерживать слёз.
Жена от этого до конца не проснулась, но привыкшее к любому несанкционированному движению бухгалтерское чутьё вытащило её из глубокого сна в полудрёму.
— Вась, ты чего?
Он не мог говорить. Он лежал, прильнув к ней и слушал, как она дышит. Наташа была живая и пахла не смертью, а шампунем и дурацким зефиром.
— Ну Вась…
— Я не плачу, это аллергия, — прошептал Вася.
— У тебя нет аллергии.
— Появилась.
Наташа обняла его и уложила голову себе на грудь. Вася лежал и думал, что где-то в другой версии реальности в шкафу лежит свидетельство о смерти, а здесь есть живое сердце, и он выбирает сердце, выбирает прямо сейчас, навсегда и окончательно.
— Давай уедем отсюда, — сказала Наташа, окончательно проснувшись.
Вася замер.
— Что?
— Снимем другую квартиру. Вообще другую. Даже если дороже будет. Я давно хотела сказать, просто…
Вася уткнулся ей в шею и кивнул.
— Давай. Давай уедем.
— Я завтра поищу варианты, — сказала Наташа и погладила его по голове.
***
Но завтра Вася дождался, пока хлопнет входная дверь, и подошёл к Двери. Шрёдя сидел на подоконнике рядом с голым кактусом и смотрел на хозяина так, как смотрят на человека, который делает что-то непоправимое, но объяснить ему нельзя, потому что ты кот. Вася на кошака не обратил никакого внимания и открыл последний, как ему казалось, слой.
Он вообще не планировал его посещать — он просто, ну, проверял комбинацию, последнюю, чтобы дополнить схему и успокоиться. Проходя мимо подоконника, он краем глаза заметил, что третья детка от кактуса всё-таки отвалилась. Бедняга стоял голый и бледный, без единого отростка, и Вася подумал, что надо бы его выбросить, но сейчас были более важные дела.
Ручку вверх, нажать, а потом дёрнуть на себя, как затвор дробовика.
Эта квартира была обставлена скромно, но со вкусом — минималистичная мебель, занавески с рюшами, плед на диване, подушечки. Правда, от одной детали он чуть не метнулся назад. На стене в том же месте висела та же свадебная фотография, правда рамка была другой, а стекло целым. Из кухни пахло пловом, играло радио.
Входная дверь щёлкнула, и в квартиру вошла Наташа — тут Вася быстро сориентировался и сообразил, что не его жена, а другая её версия. И даже не потому, что эта Наташа была худой и выглядела чуть старше, а из-за распущенных до пояса рыжих волос. В его реальности жена была брюнеткой и стриглась под каре.
Она посмотрела на Васю без особого удивления, поставила на пол пакет из «Пятёрочки» и повесила пальто. Проделала она это так спокойно, будто каждый день встречает чужих мужиков в дырявых носках.
— Ты — Вася-из-за-Двери, — констатировала Наташа.
— Угу, — промычал Вася.
— Садись. Чай будешь?
Она прошла на кухню и включила чайник. На столе стояла знакомая кружка «World's Okayest Husband», которую Наташа толкнула к Васе, а себе вытащила из шкафчика кружку «Лучшая жена на свете».
— Мой тоже лазил, — сказала она, помешивая сахар. — Два года. Сначала таскал вещи, потом ещё чем-то там занимался. Потом стал говорить, что там лучше, что здесь — скучно и серо, а там — жизнь. А тут типа я, одна и та же. Каждый день.
— Может, бабу себе нашёл? — закинул удочку Вася. Наташа скривилась.
— Какую бабу, Вася? Мужик, который ходит к бабе, возвращается добрый, довольный, но виноватый. А мой возвращался каким-то замороченным. Нет, тут не баба была, а что-то похуже.
— Но вы же развелись?
— Ну да, — подтвердила она. — Летом двадцать третьего. Он сказал что-то типа: «Натуль, я тебя люблю, но меня всё задолбало, мне тут тесно». Тесно ему, блин, в квартире с бесконечным количеством комнат. Не тут ему было тесно, а рядом со мной.
— То есть, он сам ушёл?
— Ну, как видишь, я здесь. А он — да, пропал на следующий день после развода. И не куда-то на хату свалил, а ушёл за свою дверь и не вернулся. Я ждала сначала, ждала неделю, две. Потом мне надоело, пошла искать его, открывала двери — а там каждый раз другое. Чужие квартиры, чужие вещи, чужие жизни, и ни одного потерянного Васи. Как будто растворился.
Она замолчала. Вася выглянул в окно. Знакомые дома, двор, но свет был более тёплым, а солнце на небе размером чуть меньше и красного цвета.
— У тебя тут чисто, — заметил Вася.
— А чего б не чисто.
Она отпила из кружки и внимательно посмотрела на него, будто сверяла с оригиналом.
— Тяжело без него?
Наташа пожала плечами.
— Знаешь, что смешно? Я думала, умру без него, а мне нормально. Ну, да, всё одно и то же — работа, дом, работа, дом. Но работу я другую нашла, а ещё, представляешь, кота завела — правда, тот сбежал через неделю, паршивец. Два сапога пара.
— Слушай, — сказал Вася. — А ты не пробовала кого-нибудь найти? Ну, не его, а просто...
— Мужика, что ли? — Наташа усмехнулась. — Вася, я два года жила с человеком, который по ночам уходил в параллельную реальность. После такого Тиндер как-то не вдохновляет.
Они помолчали. Чайник остывал. За окном маленькое красное солнце садилось за знакомые дома, и тени от них были длиннее, чем должны быть.
— Зачем ты пришёл? — спросила Наташа. — Не просто так же.
— Не знаю, — сказал Вася. — Я до тебя был в другой квартире. И там...
Он замолчал.
— Что там?
— Там я. Один, без тебя. И там вообще всё плохо
Она встала и поставила чашки в раковину.
— Не удивлюсь, если тот Вася там полный срач развёл.
— Ага, и не говори.
— Я тебя не хочу выгонять, но иди-ка ты домой, Вася, — сказала другая Наташа. — Пока есть куда.
***
Но Вася пошёл не домой, а к Норе — пальцы выполнили нужную комбинацию с ручкой прежде, чем он успел сообразить.
Он толкнул Дверь, шагнул за порог, и его сразу обдало привычным букетом цветочно-малярных запахов. Нора сидела на полу у мольберта, скрестив ноги, и что-то подправляла на холсте кончиком мизинца.
Вася приземлился рядом с ней.
Некоторое время они молчали. Нора рисовала, Вася смотрел на её худые, перепачканные руки. Руки, которые никогда не чинили кран и не сводили бюджет, но которые умели другое: превращать ничего во что-то.
— Я был в двух квартирах, — сказал он наконец. — В тех, которые вычислил.
Нора кивнула, не отрываясь от холста.
— В одной я нашёл свидетельство о смерти.
Она перестала рисовать и отложила кисть.
— Наташино, — добавил Вася.
— Я поставлю чай, — сказала Нора и встала.
Она ушла на кухню. Зашумел чайник, звякнули чашки. Вася сидел на полу и смотрел на холст, который заканчивала Нора. На холсте был он, Василий Левашов, сидящий в кресле и вцепившийся руками в подлокотники. За спиной нарисованного Васи грубыми мазками была обозначена закрытая Дверь.
Нора вернулась с чаем и кивнула ему, готовясь слушать.
— Это я, — сказал Вася.
— Ты.
— Давно рисуешь?
— С первого дня, как ты пришёл.
— Зачем?
Нора не ответила. Она смотрела на портрет так, как художник смотрит на долгую работу, которая наконец закончена, — не с гордостью, а скорее с облегчением.
— Так что было во второй квартире?
— Наташа, живая, но без меня, — сказал Вася. — В смысле, я не умер, не знаю, просто ушёл и не вернулся. Но почему-то она без меня справляется, а я без неё — нет.
— Пей чай, — сказала Нора.
— Нора, — сказал Вася. — Тот Вася, который ушёл от той Наташи. Он приходил к тебе?
— Может и приходил. А, может, и нет. Может, к другой мне приходил и пил другой чай, или вообще кофе. Тут всё повторяется, Вася. Как в калейдоскопе — узор разный, а стёклышки те же. Твоя идея с четырёхмерным кубом была красивой, но ты мыслишь слишком мелкими размерностями. Это как считать звёзды на небе, загибая пальцы.
— Он ушёл из-за тебя? Он бросил Наташу — из-за тебя?
Нора молча макнула палец в охру и поставила точку на холсте. По комнате прокатился лёгкий сквозняк.
— Ты слышишь, что я говорю?
— Слышу.
— Почему в этих двух квартирах — мы?
— Потому что ты их открыл, — сказала Нора тихо. — И никто тебя не тянул, великий математик. Сам вычислил, сам залез. А теперь удивляешься.
Вася открыл рот и закрыл. Чашка была горячей, но руки, державшие чашку, заледенели.
— Я просто проверял комбинацию.
— Все так говорят, — сказала Нора. — Я тоже так когда-то говорила.
Она встала, сняла холст и прислонила к стене рядом с другими картинами. Портрет Васи воткнулся между домом-кубом, у которого не было стен — только грани, и окном, за которым было другое окно, а за ним ещё одно. Как будто всегда тут стоял.
А потом Вася подавился чаем — впервые за все его визиты Нора начала прибираться. Делала она это спокойно, как человек, который давно всё решил и только ждал момента. Она взяла с подоконника банку с кистями и отнесла в ванную, потом закрыла тюбики с краской и сложила их в коробку. Вытерла руки о шорты привычным жестом и замерла посреди зала, оглядывая своё хозяйство.
— Ты что делаешь? — спросил Вася.
— Ухожу.
Вася встал и чуть не свалился обратно от неожиданного прилива крови к голове.
— В смысле? Что всё это значит?
— Значит то, что значит, — сказала она. — Ты пришёл сюда в первый раз и думал, что открыл дверь. А это она открыла тебя.
— Не надо загадками, Нора. Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно, — сказала Нора недобро. — Ты думал, что нашёл место, где тебе хорошо. А это место нашло того, кто достаточно слаб. Вы нашли друг друга, так что я теперь здесь лишняя. Наконец-то.
— Какое место, что ты несёшь?
— Не люблю оставлять бардак, — сказала Нора вместо ответа.
Вася шагнул к Двери и схватился за ручку.
— Спасибо за всё! Я пошёл.
— Угу, — сказала Нора. Она стояла посреди комнаты в своей белоснежной футболке с Чебурашкой, которая при всём прочем разноцветном безобразии не несла на себе ни единого пятна, с распростёртыми руками и растопыренными пальцами, и выглядела то ли как ангел, то ли как чистый холст.
— И тебе спасибо, Вася, — сказала она. — За мелки, за чай и за всё остальное. И за то, что приходил. Мне было не так одиноко.
— Нора...
— И за то, что слушал мою ерунду про каналы восприятия. Ты не верил ни одному слову, но слушал. Это редкость.
Вася лихорадочно дёргал ручку, но та не поддавалась, и ничего за ней не менялось. Нора похлопала его по плечу и пошла в прихожую. Он дёрнулся следом, попытался схватить её за руку, но его так шарахнуло, что он буквально отлетел от Норы и впечатался в кресло. А Нора щёлкнула замком и открыла дверь.
— Куда ты?
— Домой, — сказала Нора и улыбнулась. — Пока, Вася!
И выпорхнула в необычно яркий свет лестничной площадки. Что-то рыжее метнулось между её босых ног, проскользнуло и исчезло в глубине квартиры. А потом дверь захлопнулась, и наступила тишина.
Всё ещё ничего не понимающий Вася снова пошёл к Двери. Уже более аккуратно провернул ручку, нажал — и ничего не произошло. Попробовал ещё раз — то же самое. Он давил, крутил, бил ладонью, но ручка вдруг стала обычной ручкой, ни волшебного щелчка, ни люфта, ничего. Мёртвая латунь, холодная, как ручка на двери в поликлинике. Как будто вся магия, что в ней была спрятана, ушла вместе с Норой.
Входная дверь тоже не открывалась. Вася подошёл к окну и отдёрнул штору — за стеклом было темно, хотя по времени был примерно полдень. Да и темнота эта была необычная, ровная и плотная, без фонарей, без домов и без неба. Как будто квартиру вырезали из мира и оставили висеть в пустоте.
Из-под дивана мяукнули. Вася заглянул и увидел свернувшегося клубком Шрёдю.
— Ты-то откуда?
Шрёдя моргнул и ничего не ответил.
Вася сел на пол напротив мёртвой Двери и стал думать. Вот приедет Наташа домой, откроет дверь и позовёт его. Захочет сказать, что квартиру нашла, или не нашла, а Васи опять нет. Проверит спальню, кухню и балкон. Увидит его ботинки у двери, борсетку с документами и кошелёк. Всё есть, а Вася где-то заблудился, как и у той, другой Наташи. И кота нигде нет, только кактус будет стоять на подоконнике, голый, но упрямо, тупо живой. И Наташа, его Наташа польёт беднягу, а потом будет стоять и, наверное, плакать перед проклятой дверью всего в паре метров от Васи — но так далеко.
Кот вылез из-под дивана и улёгся рядом, прижавшись тёплым боком к Васиной ноге.
Сколько они так просидели — Вася не знал. В квартире не было часов, а телефон остался в другом измерении. Всё вокруг стало размытым и серым, утратив смысл. Он вставал, садился, снова вставал, проверял дверь, ходил на кухню пить воду, возвращался, снова проверял дверь и садился снова. Кот лежал рядом и урчал, и его урчание было единственным доказательством того, что время вообще существует.
Однажды Дверь щёлкнула и открылась. В проёме стояла молодая девушка и испуганно рассматривала заполненный картинами зал и сидящего напротив неё мужчину. В руках она крепко сжимала венчик для взбивания теста.
Шрёдя поднял голову и посмотрел на гостью. Потом перевёл взгляд на Васю, потом снова на девушку и деловито мяукнул — давай, хозяин, чего ждёшь?
— Ну, здравствуй, — сказал Вася. Он встал, потирая затёкшую спину — мир качнулся, поплыл, а потом снова обрёл резкость. — Чаю хочешь?