Автобус

Он был одинок. Муниципалитет подарил его школе прошлым летом, но с тех пор новенький желтый автобус ни разу не пригодился: слишком маленьким собрали на заводе, чтобы вместить в себя хотя бы один класс с сопровождающими. Он стоял чуть в стороне от входа и каждое утро смотрел сквозь прорези зеленого металлического забора, следя, чтоб дядя Миша не поскользнулся в темноте раннего утра.

Когда за спиной натужно скрипела калитка, дядя Миша, улыбаясь, приветственно кивал автобусу, пробирался сквозь снег к лестнице, стряхивал шапку и, нарочно топая, исчезал в теплом коридоре. Он проходил к своей каморке, ковырялся почти стертым ключом в двери, клал на небольшой столик куски колбасы, сыра и хлеба, что в целлофановом пакете взял из дома на бутерброды, и ставил термос с чаем. Затем выуживал из шкафчика широкую черную лопату, с грохотом роняя швабру, менял перчатки на рабочие и возвращался. На крыльце дядя Миша привычно оглядывался, словно выбирал с какой стороны начать, но каждый день чистил сначала тропинку от входа и до калитки, а потом путь до автобуса, по капоту которого заботливо проводил рукавом куртки, закончив с основной работой. Ладонью дядя Миша протирал зеркала и стекла, чуть отходил и довольно улыбался. Прощаясь на время с автобусом, он махал ему и разворачивался, на ходу стягивая перчатки.

На батарею у каморки дядя Миша вешал промокшие вещи, под нее ставил ботинки, которые по обыкновению менял на голубые резиновые тапочки, выцветшие в серый, и, вешая в шкаф куртку, набирал в ведро воду из длинного крана, примерно на высоте колена торчавшего из стены над квадратной ванной с закругленными углами. Язвы на руках, словно чувствуя знакомый запах моющей химии, чесались.

Драматург не постарался: сценарий его жизни был скучен и однообразен. Дядя Миша протирал подоконники и парты, мыл полы и туалеты, в перерывах возвращался в каморку, где ополаскивал руки и тупым ножом резал, задумавшись, сыр или колбасу.

В это утро он не укладывался в сроки, чересчур долго провозившись со снегом. В последнюю зиму, когда выпало так же много, дядя Миша хоронил мать. В полдесятого он уже бродил по квартире с завешенными зеркалами, не зная, чем занять себя. Хотелось, нажав на красную кнопочку на длинном сером пульте, включить телевизор и задремать под его бормотание, но, еще юный, дядя Миша продал коробку из стекла и пластика, чтобы расплатиться с ритуальным агентством.

В следующий день он прогулял занятия в училище, где его сокурсники работали над сценическим движением и этюдами собственного сочинения, и устроился грузчиком на склад. Через неделю отчислился: все равно не хватало времени, чтобы посещать занятия, а денег не наскребалось на оплату будущего семестра.

Он отказывался от пятничных посиделок в кафе-баре или на чьей-нибудь квартире со старшими товарищами и таскал в одиночку тяжелые ящики, иногда забывая об обеденном перерыве. Но зарплаты задерживали или выдавали мукой. Мужики жалели юнца, советовали сильно не напрягаться. А Миша огрызался и взваливал на себя мешок. Потом сорвал спину, взял больничный. Он пытался лечиться, но денег не прибавлялось, и ему пришлось найти другую работу.

Какое-то время дядя Миша подметал улицы, разносил газеты и расклеивал листовки, стоял у станка на тракторном заводе, упрямо выкидывая из почтового ящика брошюры о незаконном заработке. Устало ухмыляясь, мужчина подмечал: стабильными остались лишь пыльная квартирка с завешенными зеркалами и мысль, что раньше было лучше.

Когда нечаянно саданул себя ножом по пальцу, дядя Миша очнулся, потряс рукой и положил в рот кусочек сыра. В открытую дверь каморки из кабинета напротив доносились женские крики и ругань, похожая на культурную: директриса опять отчитывала кого-то. Дядя Миша улыбнулся, решив, что это Семен снова напроказничал, а, когда женщина притихла, прислушался.

Семен ломающимся голосом рассказывал свою версию событий, даже не пытаясь оправдываться:

— Ну, на пятом, на истории, скучно было, я достал из пенала ручку и начертил крестик на своей половине парты, а потом у Генки чертика нарисовал. Когда урок закончился, я решил у всех что-нибудь намалевать, если училка выйдет. Все свалили. Я к первой парте подошел, нафигачил Ирке машинку, а на второй ручка лопнула. Ну, взорвалась. Марь Иванна верещала, заметив, что все в чернилах. Смешно верещала, жуть.

— Не сын, а наказание… — тяжело вздохнула директриса, потерев холодными пальцами виски. — Поможешь сейчас дяде Мише убрать это безобразие, а дома поговорим. Все, марш отсюда. Сил моих нет.

Семен вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь и подошел к каморке. Дядя Миша глянул время на кнопочном телефоне и, тяжело вздохнув, встал, чтобы наполнить ведро.

Во время перемены после шестого урока голова трещала от гомона, и, пробираясь сквозь толпу, дядя Миша расплескивал воду. Дети окружали его, задевали плечами и отводили бесстыжие взгляды, разнося на кроссовках грязь по коридору. Ноша казалось тяжелее, будто он тащил не десять литров воды с тряпкой, а кубометр собственных мыслей, и мальчик, тянущий за ручку в свою сторону, ничуть не помогал.

— Михаил Геннадьевич, давайте я допру! — сказал Семен, но мужчина дернулся, пролив немного воды, и переложил ведро в другую руку.

В классе истории было не так уж и грязно, если не учитывать чёрные пятна на первом ряду. Дядя Миша поставил воду у второй парты и наклонился, рассматривая творчество Семена.

— Правда здоровская машинка получилась? Я старался. Жаль мама не пришла, — сказал парнишка, подойдя ближе.

Дядя Миша потрепал мальчугана по голове.

— Стоило тебя в художку отдать.

Он присел у ведра, чтобы выжать тряпку:

— Ладно, хватит. Поболтали. Работать пора.

Услышав веселые голоса выходящих из школы одноклассников, Семен посмотрел в окно, но отвернулся. Опустившись на колени, коснулся руки дяди Миши, а нечаянно задев язву, мальчик сказал:

— Давайте я сам.

Мужчина улыбнулся и встал, схватившись за спину.

— Нда-а, — пробубнил он, — я, наверное, за средством схожу, забыл что-то. Без него мы и до утра не управимся.

После трех дядя Миша мыл полы в нескончаемо грязном актовом зале, огибая шваброй ножки стульев, и поглядывал на старшеклассников, занимавшихся там после уроков театральной деятельностью. Их собирала Аня из 11"Б", которая всегда приходила пораньше, протирала реквизит, и оставалась позже всех, убирала на место бутафорский топорик и прочие мелочи, натягивая улыбку, оглядывала помещение, прощалась с Михаилом Геннадьевичем, если он не закончил уборку. Дяде Мише казалось, что девчонка была плохим лидером: дети не всегда ее слушали, часто опаздывали. Тем не менее за год-полтора их команда смогла поставить небольшой спектакль по "Преступлению и наказанию".

— Та-ак, ребята, — говорила Аня со сцены, усадив труппу в зал, — завтра выступаем в нашем доме культуры.

Двое ребят из девятого о чем-то шептались, а мальчишка из десятого, тот, что играл Родиона, листал соцсети.

— Ну, эй, можно немного больше внимания? — Аня помахала рукой. — У школы там отчетник, мы начинаем, потом кадетский с вальсом и прочее. За реквизит не волнуйтесь, поедем на школьном автобусе.

Девушка расхаживала взад-вперед и активно жестикулировала.

Яркие пятна заиграли у дяди Миши перед глазами, он присел на ближайшее кресло и схватился за швабру, глубоко вдыхая.

— Тот, что у школы стоит уж год как? — спросил "Родион".

Аня кивнула.

— Он, что ли, ходит? Кто поведет? — вмешалась "Сонечка" из девятого "А".

Дядя Миша махал рукой, создавая поток воздуха у головы, а в нос ударил запах химии, которую он не смог бы смыть с рук, как бы ни захотел. На лбу выступили первые капельки пота. Мужчина закашлялся, уткнувшись лицом в ладони, и, схватив швабру, вышел из актового, плечом задев дверной косяк.

— Ну-у, Сань Павловна обещала попросить Михаила Геннадьевича привести его в божеский вид, — распиналась девушка. — А подвезет нас папа Жени.

— Кого должна директриса дернуть? — не понял "Родион".

Аня указала в сторону ушедшего дяди Миши и прошептала:

— Ну, уборщика.

Дойдя до каморки, дядя Миша крутанул вентиль и подставил руки под холодную струю. Когда он в третий раз окатил лицо водой, в дверь тихонько постучали.

— Дядя Миша, — обратилась к мужчине директриса привычным строгим голосом, — почистите автобус тщательнее сегодня.

Александра Павловна была ростом выше среднего, широкоплечая, крепкая. Ее грозного взгляда избегал любой, кто хоть раз испытывал на себе его силу. Пусть врач уже не раз выписывал очки, она отказывалась носить "линзы с дужками", считая, что это испортит образ. Ходя по коридорам, директриса громко стучала крупными и тяжелыми каблуками по полу, пугая младшеклассников.

Стряхивая с ладоней капли, дядя Миша обернулся и кивнул.

— Хорошо, приведу беднягу в порядок, — ответил он.

Но женщина не спешила уходить. Директриса взглянула на пол с лужицей, осмотрела пыльные полки и задержалась взглядом на неубранном столе. Дядя Миша подумал, что схлопочет за бардак, а Александра Павловна смущенно спросила про сына.

— Да в порядке Семен. Шаловливый, конечно, но и талантливый. Его бы в художественную школу пристроить, — улыбнулся дядя Миша.

— Спасибо, что приглядываете за ним, — Александра Павловна выдохнула и сказала: — Знаете, когда Виталий ушел от нас…

Она убрала прядь за ухо и замолчала, а, когда прокашлялась, перед дядей Мишей вновь стояла директриса.

— Помните, да? Нужно почистить автобус.

Мужчина кивнул.

Бог знает, сколько дядя Миша работал в этой школе: сначала дворником, потом и уборщиком. Но дел всегда было много, так что в квартиру с завешенными зеркалами он возвращался не надолго. Только чтобы поспать и заглянуть в холодильник, сварить кашу. Он уходил из дома рано, каждый раз лелея надежду закончить до восьми, но день пролетал с невероятной скоростью, а что-то оставалось непротертым.

Этим вечером дядя Миша зачерпывал лопатой снег, стараясь поместить в нее побольше, но просыпал и повторял движения. Затем мужчине отчего-то показалось, что кучи снега, которые собрались за зиму, неровные, и он старался приблизить их к незримому идеалу. Когда же наконец добрался до желтого автобуса, сообразил: без губок, щеток и моющей химии друг чистым не станет, и какое-то время провел в каморке, выбирая необходимое.

— Завтра у тебя особенный день, мой одинокий приятель, — говорил дядя Миша, намывая окна автобуса, — повезешь детишек на концерт. Как они волнуются, ты бы видел. Жуть, да и только. Небось, и сам переживаешь? Ну уж тебе нечего бояться. Анька, она…

Замолчав, мужчина опустил руки и задрал потяжелевшую голову, залюбовался ясным зимним небом. Когда опомнился, дядя Миша постарался вернуться к тому, на чем остановился его монолог.

— Хорошая, говорю, она девка, — продолжил мужчина, — старательная и добрая. Мне помогает иногда. Завтра посмотришь на их декорации и реквизит: она сама все создала! Несколько лет что-то рисовала, что-то шила. Она будет счастлива завтра. Ты ей понравишься, я уверен. Вы подружитесь. Станешь часто ездить с их труппой, забудешь мои руки. Но не бойся работы! Узнаешь, что это такое, и поймешь, как прекрасно быть нужным. А болячек, как у меня, тебе не видать.

В школе потухло последнее окошко, и скоро вышла Александра Павловна: внутри остался лишь сторож. Директриса улыбнулась, заметив дядю Мишу, а когда тот сказал "до свидания", кивнула головой. Скрипнула калитка. Мужчина забрался внутрь автобуса и сел. Вставать не хотелось, поясницу тянуло. Дядя Миша заставил себя вернуться к работе: иначе уже бы не смог.

— Или, вот, взять Александру Павловну нашу, — говорил мужчина, протирая кресла. — Наконец они с Семеном куда-то сходят, поговорят. Того и гляди мальчишку запишут в художественную школу. Он старательный: будет там пропадать, и директрисе не за что станет волноваться. Глядишь, к весне растают не только наши сугробы, но еще и черствое сердце. Все дела наладятся, надо только потерпеть.

Дядя Миша огляделся и, не найдя швабры с ведром, вышел из автобуса. Мужчина молча дошел до школы, хлопнув тяжелой дверью, махнул сторожу.

— Скоро ты домой? — прорычал широкоплечий мужик, который был едва моложе Михаила Геннадьевича.

— Ага, чуть-чуть осталось, — ответил дядя Миша, кивнув.

Ему надо было протереть пол и, возможно, стоило проверить шины, хотя, конечно, тем мог заняться отец девчонки, который согласился подвезти артистичных товарищей. Мало ли кто и когда, верно, балуясь, проткнет резину.

Подходя к каморке, дядя Миша говорил вслух, как и на улице, будто друг-автобус, все еще мог его слышать.

— Немного тебе осталось… Потерпеть.

Помедлив, мужчина поставил ведро со шваброй в шкаф, со стола взял пакетик с оставшейся колбасой и засунул его в карман куртки, туда же спрятал свой небольшой ножичек. Закрыв дверцу на ключ, дядя Миша прошел по коридору, кивнул на прощание засыпающему сторожу. В горле пересохло.

Когда за мужчиной гулко ударилась металлическая дверь, он огляделся, зацепившись взглядом за старого друга. Смотря под ноги, дядя Миша спустился с лестницы, в этот раз показавшейся ему маленькой, будто неведомый преступник вырезал пару ступеней. Чистый автобус едва не блестел и, казалось, благодарно улыбался. Только прибыв на службу в школу, он так не радовался.

Дядя Миша осторожно приблизился, провел рукавом по капоту и, грустно улыбнувшись, сунул ладонь в карман. Наверное, холодало — мужчину проняла дрожь. Он обошел автобус и нагнулся у ближайшего к калитке колеса. Дядя Миша достал из куртки нож, нечаянно его выронил, но поднял и, выдохнув, ткнул и надавил лезвием в шину. Воздух тонкой струйкой выбрался из заточения и рассредоточился по давно забытой свободе, а автобус слегка набекренился. Мужчина, поднимаясь, схватился за поясницу — старая травма дала о себе знать, но не смогла его остановить, и он медленно пошел прочь, прихватив с собой орудие преступления.

Дорога до дома выдалась длинной и холодной, дядя Миша совсем продрог и покачивался, у подъездной двери поскользнулся, едва не угодив в сугроб. Но в квартире теплее не стало. Мужчина не обременил себя делами. Решив, что завтра хватит и бутербродов, а пыли не накопилось за последние года достаточно много, чтоб считать произошедшее в комнатах бардаком, он укрылся двумя одеялами и заснул.

Следующий день немного отличался от остальных: ночью снег не шел, так что дядя Миша обошелся без утреннего ритуала и быстро, не глядя в сторону автобуса, прошмыгнул внутрь здания. Однако, как всегда, достаточно скоро рутина завладела мужчиной: предстояло помыть полы, протереть стекла, выдраить туалеты и далее, далее, далее…

Но произошедшее поздним вечером оставило свой след. Пребывавший в нервном возбуждении дядя Миша старался проскакивать мимо кабинета директрисы незамеченным, а еще лучше было, вовсе не появляться в его окрестностях. Мужчина раньше обычного скрылся в актовом зале, мыл за кулисами в кладовой и гримерной, откуда была слышна последняя репетиция Аниной труппы.

Ребята ставили сцену после убийства процентщицы. Измученный "Родион" ходил взад-вперед, терзаемый сомнениями, а после валился без сил на кровать, но в этот раз режиссеру решительно не нравилось все, поставленное ранее. Аня то и дело прерывала "Родиона", что-то советовала, махала руками, подходила ближе и показывала сама, постоянно повторяя:

— У нас же сегодня премьера! Постарайтесь, пожалуйста. От этого зависит, случится ли следующее выступление.

Труппа вяло кивала, бурча: "Хорошо", и через пару минут девушка вновь устало вздыхала и забиралась на сцену.

В гримерной в тот день было особенно тесно. На полу и в шкафах стояли коробки с париками, одеждой, картонным топором — Аня с утра собрала реквизит, чтобы ничего не забыть в радостной суматохе. Особенно крупные декорации стояли вдоль стены, а в окно стучались солнечные лучи — предвестники скорой весны. Обычно шторы закрыты, но на днях никому не нужна была небольшая комнатка в актовом зале.

Закончив, дядя Миша поднял ведро со шваброй и развернулся к двери, в проеме которой столкнулся с Аней. Не поднимая глаз, девушка сухо буркнула: "Извините" — и, шмыгнув к окошку, пробралась через коробки, с ногами забралась на стул, закрыв ладонями лицо.

Дядя Миша нелепо покрутился в проеме и, поставив ведро на пол, тихо и медленно приблизился к девушке, будто боялся спугнуть дикого зверька. Когда Аня всхлипнула, мужчина осторожно спросил:

— Что-то случилось, милая?

Девушка мотнула головой, растрепав распущенные волосы.

— Ничего, Михаил Геннадьевич. Все в порядке, — прошептала она дрожащим голосом.

С минуту они молчали. Шмыгая, Аня вытирала слезы, а дядя Миша рассматривал потолок и стены. Повернувшись лицом к девушке и чуть нагнувшись, он негромко задал второй вопрос:

— Почему тогда ты плачешь?

Обняв колени, Аня посмотрела на него. От слез ее голубые глаза казались особенно яркими, по-детски невинными.

— Спектакль отменен. Александра Павловна написала, что кто-то проткнул колесо автобусу, на котором мы должны были ехать в дом культуры, — Она всхлипнула. — Запасного нет, да если б и нашлось, мы уже не успеваем. А ребята… Ребята ушли сразу, как узнали. Сказали: давно собирались, но после премьеры хотели.

— Вон как получилось… — ответил дядя Миша. — Виновного нашли, не слышала?

— Камер нет ведь, — промямлила девушка. — Но Александра Павловна писала, что знает.

Аня уперлась лбом в колени. Дядя Миша легонько погладил ее по голове и выдохнул.

— Ничего, милая, все будет хорошо.

Отрицательно покрутив головой, девушка заревела с новой силой. Придерживая себя левой рукой за поясницу, дядя Миша пошел прочь, оставив Аню одну.

До обеда мужчина скрылся в каморке, но в полпервого, когда собирался идти мыть в столовой, из-за двери послышались крики, и дядя Миша прислушался.

— За что, боже, мне это разочарование… — вздыхала директриса. — Ну на кой черт тебе автобус то сдался? Услышал, что на нем ребята поедут, нагадить решил?

Александра Павловна всплеснула руками.

— Я его не трогал, — тихо возразил Семен, борясь с суровым взглядом матери.

— Не смей перебивать! — Сань Павловна ударила кулаком по массивному столу. — И не ври. Рассказывай, зачем напакостил? У нашего театрального кружка выступление сорвалось из-за тебя.

Поставив ведро у стены, дядя Миша тихонечко постучал и непонятно для себя зачем вошел в неуютный кабинет.

В ее кабинете не стояло много мебели, но большая комната казалась маленькой и душной, стены сдавливали ребра, так что вместо слов из горла нередко выбирались крики, всхлипы и вздохи. Немалого усилия стоило взять себя в руки, пока в голову упорно лезли мысли деструктивного характера.

— О, гляди-ка, кто пришел. О любимом дяде Мише бы подумал, Семен! Он весь вечер намывал автобус ради одной сегодняшней небольшой поездки, а ты и это запороть смог.

Мужчина негромко поздоровался и, оглядевшись, заметил справа, у крупного деревянного лакированного шкафа, зареванную Аню. Ее ресницы слиплись, тушь потекла, а щеки ужасно некрасиво покраснели. На лбу дяди Миши выступил пот, а в груди закололо. Кабинетная духота льстила воцарившейся ругани директрисы и, кажется, не была против продолжения.

Мужчина постарался привлечь внимание и сделал несколько небольших шагов.

— Александра Павловна, извините, что перебиваю, — сказал он, — мне правда ужасно жаль. Это я.

Директриса, удивившись, замолчала.

— Что вы? — не поняла Сань Павловна.

Подняв взгляд, мужчина заметил во дворе свой одинокий автобус под набежавшими тучами и опустил голову. Кашлянув, дядя Миша подумал: "Мой?" — и осознал как быстро у него колотилось сердце, а после, пару секунд погодя, нелепо сказал:

— Виноват я. Ну, колесо проткнул.

Мужчина потупил взгляд, а директриса помедлила, но, наверное, не подумав должным образом, отмахнулась:

— Не защищайте бессовестного гаденыша, — попросила она и закричала на сына с новой силой. — Которого я, видимо, плохо воспитала. Ничего, знаю одну методу…

Приподняв голову, дядя Миша посмотрел на Сань Павловну, пробурчал: "Пойду тогда" — и, повернувшись, взглянул на Семена. Мальчишка стоял сгорбившись, вытянув правую ногу и засунув руки в карманы брюк. С его лица сложно было считать какую-либо эмоцию, и мужчина решил, что тому все равно. В глазах темнело.

Когда толкнул плечом дверь, дядя Миша услышал что-то между женским всхлипом и скрипом несмазанных петель. Мужчина споткнулся о ведро, расплескав воду, но пошел дальше, пройдя поперек коридора к своей каморке. С громким глухим звуком он сел за столик и положил руку на грудь, пощипывая кожу, словно мог достать до сердца.

Он, не торопясь, так, чтобы никто в целом мире не имел возможности услышать, по слогам сказал сам себе слово. Предатель.